Современная проза: романы, повести, рассказы...

«Прежде всего, надо отдать справедливость товарищу Сюрену, он очень серьезно изучил свой предмет, и не только по легким общедоступным источникам, но и по самым специальным. Мы обязаны ему тем, что в конце четвертого тома опубликованы подлинные письма сестры Демерес из монастыря Воплощения, представляющие собой настоящую летопись. Письмо католички отмечает, по мере развертывания действия, все успехи и неудачи обеих сторон и все ужасы войны в Севеннах. Введение, предпосылаемое роману, которое несколько напомнило «Старого Севеноля» Рабо де Сент-Этьена, очень живо излагает различные фазы преследования гугенотов...»

— Ха-ха! Ху-ху!

— Это еще не я! Это Сент-Бев!

— Это я так шучу.

— Извиняться не буду! И не надейтесь!

«И вообще, какого черта вы ко мне привязались?!» — думал он или, по крайней мере, ему казалось, что он думал, лежа на полированном полу в абсолютно белой, почти пустой комнате с выбоинами по стенам от недавнего взрыва, который ему устроили апологеты Сатанаила, пытаясь изменить образ его мышления. А может быть, это были потомки падшего ангела, ведь еще никто не доказал, что он бессмертен.

Истекая гнилостной истомой своих пораженных серповидной проказой мозгов, они бродили по темным пещерам, почерневшим от копоти лиловых огней сторожевых постов наместников падшего ангела, в поисках сладостного эликсира жизни, так необходимого им для изменения психофизического аппарата уцелевших человекообразных особей, заряженных космической энергией.

«Хрен вам! — выругался он, но молча, и отправился спать на поролоновый лежак в маленькую комнату с грязным, раздробленным паркетом. — Придурки! Они решили, что могут изменить мой менталитет!»

Он хмыкнул в пожелтевшие от курения усы, и погода испортилась, а уж потом Эрнест Хемингуэй сел и написал свою знаменитую фразу: «А потом погода испортилась» — и все вдруг и самонадеянно вообразили будто бы этот проклятый янки начал свой новый роман.

И слово мерзкое — Менталитет!

Красные тюльпаны с желтыми сердцевинами в чернеющих подпалинах, стоявшие в темно-синем с золотым узором кувшине на стеклянном столике в абсолютно белой комнате и безрассудно раскрывшие свои багровые зевы, устали от табачной копоти и начали опадать, не задумываясь о последствиях столь решительного шага в своей краткосрочной свежесрезанной жизни.

Свеча догорала...

Она превратилась в замысловатую, обросшую причудливыми наплывами груду парафина, но огонь, желтый огонь в тончайшем голубом ореоле острым, чуть покачивающимся клином продолжал стремиться вверх.

В переполненном ложе фитиля, напоминающем маленький кратер разбушевавшегося вулкана, в расплавленном прозрачном парафине беспорядочно метались черные кусочки отгоревшего фитиля, и свет ровными кругами ложился вокруг блюдца с оранжевой полосой, приспособленного под подсвечник...

Когда горят одновременно несколько свечей, то тень от ободка тарелки или предмета, находящегося рядом, дробится и растет, бледнея с каждым повторением...

Но вот ложе фитиля переполнилось, и, причмокивая, парафин стекает в блюдце, застывая волнистыми кругами.

Медленно мутнея, последняя капля останавливается на полпути, превращаясь в ни на что не похожий, единственный в своем роде нарост.

С таким же медленным помутнением в душе, да нет, в глазах, наверное, уходит из человека жизнь...

Впрочем, не будем предполагать и загадывать — всему свое время, но вспомним ли в последний миг физического существования свечу, отгоревшую много лет назад, свечу с гроздьями белых неподвижных капель, так и не достигших белого фарфора блюдца.

День был солнечный.

И это несмотря на то, что с утра — раннего утра, если можно говорить о раннем утре весной, — так вот, этим утром небо было затянуто непроницаемой пеленой облаков, и вдруг, по чьему-то неведомому желанию, воздух завибрировал, тонко запел и двинулся в путь. Налетел ветер, разметал нижнее плотное покрывало облаков, обнажив сияющее яйцо, в котором куталось проснувшееся солнце, нырнувшее стремительным потоком обволакивающего света и тепла в квадратный замкнутый двор и, отразившись в пыльных окнах, высоко поднялось в глубину неба, такого же черного, как и ночью. Блистающий ореол ослепительного света растворил непроглядную бездну вселенной, превратив ее в изумительную лазурную мечту, похожую на сказку.

В этой томительной и очаровательной вышине мелькает кудрявое облачко, но оно почему-то странно жужжит... Ах, это не облачко, это длиннокрылый самолет выныривает из-за него и зависает в невесомой лазури. Он долго и певуче стрекочет, но ему на смену, широко раскинув руки, появляются две парящие девушки в красном и белом купальниках.

От жесткого лязгающего грохота девушки останавливаются в своем парении и застывают, небо дробится на крохотные квадратики и его охватывает черная овальная рамка...

Визжа тормозами, подземный голубой экспресс ворвался на станцию... и небо в куполе станции наполнилось сиплыми стонами автоматических дверей, неразборчивым голосами и свистящим шарканьем ног...

Нежное прикосновение взгляда.

— Здравствуй, Флэш... Это я.

«Мой дух взирал на воды — они заколыхались и поднялись пенистыми, бурлящими волнами, и ринулись в бездну, которая разверзла свою черную беззубую пасть и с жадностью поглотила их.

Тысяча зародышей, дремавших под пустынным неподвижным песком, пробудились от глубокого сна и протянули к светлому, сияющему лику матери свои зеленые стебли и листья, и, как смеющиеся радостные дети в мягкой зеленой колыбели, покоились в своих чашечках нежные влажные цветы, пока и они не проснулись, разбуженные матерью, не нарядились в лучистые свободные одежды, которые она разрисовала тысячью красок».

Так страшно каркают вороны, что их карканье, ударившись в белый потолок, падает прямо на его бедную раскалывающуюся голову, и ему кажется, что это проделки неуемных апологетов или потомков падшего ангела.

«Что можно сказать об Андроне Подсвешникове? Ничего!»

Так начинается предисловие к американскому изданию его произведений, написанное американским литературоведом полковником Мэтриксом, всемирно известным и неоднократным победителем конкурса «Мистер «Олимпия».

Далее американский полковник пишет:

«Первой причиной творческой неизвестности Андрона Подсвешникова является тот факт, что только свою последнюю повесть «Бархатное подземелье» он подписал собственным именем, а до этого Андрон чаще всего издавался под псевдонимом Андрей Боголюбский. Вообще, эта игра истинной и мнимой жизни характерна для его творчества. Вот что он говорил про свой псевдоним: «В России всегда найдется такой человек, который пойдет против общества, а в свое время Андрей Боголюбский, мстя за коварное убийство своего отца Юрия Долгорукого, вступил в конфликт с ближайшими родственниками и перенес столицу Руси из Киева во Владимир...» И, заканчивая через несколько строк исповедь перед читателем, написанную им за два дня до своего таинственного, почти мистического исчезновения, добавлял: «Хороша и моя настоящая фамилия Подсвешников, ибо прекрасны своей характерностью русские фамилии с приставкой «под»: Подсвешников, Подсобляев, Подкопаев и т.д. и т.п.» Такова, пожалуй, вторая, сливающаяся с первой, причина творческой неизвестности Андрона Подсвешникова. Впрочем, некоторые его рассказы бродили по кухонным кружкам московской интеллигенции в самиздатовском варианте.

Третья причина, которая, на мой взгляд, является главной, это та, что все написанное и оставленное им душеприказчице Тамаре Депре де Бертран-Атласман, нельзя охватить в рамках маленького предисловия к единственной, но мы надеемся, не последней, напечатанной повести Подсвешникова «Куплю шарманку, требующую ремонта», ибо, как сказал какой-то очень странный русский: «Нельзя объять необъятное».

Да, проза Андрона Подсвешникова — это огромный мир, но, судя по его высказываниям, нереализованный. Однако я думаю, следует прекратить социально-эмоциональную оценку творчества писателя и перейти к углубленному анализу представляемой повести.

Повесть «Куплю шарманку, требующую ремонта» написана Подсвешниковым в 1973 году и представляет собой, на первый, незамутненный интеллектом взгляд неискушенного читателя, довольно банальную историю любви двух молодых людей — студентов одного из столичных технических вузов, по всей видимости, наркоманов. Сделав главными героями повести наркоманов, автор тем самым изначально обрек свое произведение на то, что оно не будет напечатано, ибо (прекрасное русское слово «ибо», не имеющее аналогов в английском языке) наркомания не укладывалась в официальную доктрину развитого социалистического общества.

Именно в это время профессор философского факультета МГУ Бутенко вместе со своими учениками и без них по заказу достославного Политбюро ЦК КПСС выдумал первые критерии несуществующего строя. Среди прочих причин, воспрепятствовавших изданию повести, можно назвать и следующую: тогдашнее руководство «Империи зла» заигрывало с бывшим президентом США Ричардом Никсоном, печально известного своим «уотергейтским скандалом»; иными словами, власть придержащие накладывали на советскую действительность очередной слой лака, ярко блиставший во всех средствах массовой информации, и было невозможно, без риска для жизни, приблизиться к телевизору и при этом не обжечься от ослепительных лучей незыблемых и очевидных преимуществ социалистического образа жизни. Америка готовилась пасть ниц перед грозным и беспощадным Колоссом плановой экономики...

И вдруг в этом благоденствующем обществе, идущем к великому и светлому Будущему, возникает одиозная парочка студентов-наркоманов, презирающая эти великие идеи и живущая в каком-то фантастическом мире согласия и вселенской любви».

И когда, наконец, я обрел тишину, которая парила надо мной, проникала в меня и замирала там внутри, где-то между саднящей гортанью и пустым хлюпающим желудком, то я вдруг оглянулся и увидел, что стою перед каменной плитой с золотым кольцом посредине.

«Дерни за колечко — дверка и откроется», — подумал Флэш.

Овальная черная рамка распалась, и самолет вместе с облачком растворились в голубом мареве неба, а девушки в красном и белом купальниках плюхнулись в грязную ванну, расплескав ржавую воду по желтому кафельному полу.

Я дернул колечко, золотое колечко, совершенно не задумываясь, зачем я это делаю — и черная бездна открылась передо мной. Красные, с черными подпалинами, лепестки тюльпанов, мерцающие своей неестественностью, окутали меня, и я увидел хаотическое нагромождение камней, раскатывающихся по склону кратера вулкана, заросшего корявыми, почти лишенными зелени деревьями.

«Когда я чувствую, как тот, кто должен был бы властвовать над людьми, сам отдается во власть привычкам и рутине обыденной жизни, то ощущаю самого себя остановленным в своем стремлении достичь горних вершин. Если у тебя, дорогой мой, не хватает терпения, чтобы научиться тому, что происходит на белом свете, то погрузись в себя и извлеки из собственной души, тоскующей по идеалу, тот ликующий и животворный свет, который неизбежно находится во всяком человеке».

Валерий Дмитриевич, привет!

Надеюсь, ты будешь поражен размерами письма, форматом бумаги и ее цветом (уникальный розовый, не правда ли?!), извини, так получилось, но если вспомнить наивный чешский фильм об Александре Дюма, то он писал свои замечательные и нетленные книги на листах именно такого размера, за цвет не ручаюсь: фильм был черно-белый. У меня нетленных книг, к моему глубокому сожалению, пока нет.

Сегодня четверг, вернее, уже пятница 3 февраля, ибо ночь на дворе. Зачем я упоминаю день? И сам не знаю. Ведь письма никогда не приходят к адресату в тот же день, а уж тем более в ту заморскую тмуторокань (прости, но так пишется по Фасмеру), где ты благополучно устроился со своей семьей и живешь, как я предполагаю, припеваючи. Однако сама по себе жизнь является сонмом проблем, которые человек не в состоянии разрешить в одиночку, ибо живет по законам, придуманным не ради него, а для него...

Что-то я зафилософствовался, как бы чего не вышло этакого. Выскажешь разумную и, более того, здравую мысль, ее вырвут из бесконечного и, что самое противное, уничтожающего потока размышлений, и обвинят, в лучшем случае, в пессимизме, а может, запретят думать вообще или медленно влезут в черепную коробку, не вскрывая ее, и заставят думать так, как надо, то есть решать проблемы, которых на самом деле нет, но их необходимо решить, ибо для чего тогда существует человечество?.. А главное, надо решить эти проблемы до наступления так долго, так желанно ожидаемого всеми конца света, придуманного недалекими апологетами самых великих откровений, посетивших эту бренную землю, окутанную первородными грехами и вселенским хаосом...

Однако если поразмыслить свободно и откровенно, то кому нужен этот первородный грех и навороченные в связи с ним проблемы?

Сижу на кухне в трусах в горошек, на плите бухает чайник — он вскипел, и я буду заваривать сухое молоко, а может, и какао...

После столь длинного вступления, из которого ты ничего не понял, сознаюсь в маленьком и безобидном грехе: я пишу это письмо просто так, без задней мысли или, как принято говорить, без абстрактной подоплеки, жутко надоели контексты, подтексты и прочая лабуда. В отличие от телефонного разговора, который можно прервать, сославшись на то, что подошла жена и у нее какое-то, просто-таки неотложное дело к тебе или что ребенок описался, и необходимо поменять пеленки — не дай бог, сопреет детородный орган, а вместе с ним и драгоценный дар продолжения рода... Богохульство, наверное, но куда ж денешь первородный грех? Хотя бы в том понимании, которое существует сейчас?! Так вот, в отличие от телефонного разговора, ты не сможешь прервать чтение, ибо чтение сего послания наверняка придется на свободную минутку, а если и прервешь, то ненадолго, но все же прочтешь до конца. В далеком-далеке важны только черный ржаной хлеб, селедочка с лучком и письма друзей.

Грустные мысли? Да?

Иногда эти мысли доводят до исступления. Одолела, ко всему прочему, гордыня. Глупо, конечно, но факт. С одной стороны: «Просите, и дано вам будет», а с другой, житейская мудрость говорит, что ничего просить не надо. Кстати, Воланд поделился этой криминальной мыслью с Маргаритой, помнишь, на балу... Нет, Булгакова я сейчас не читаю: он мне не нравится, совсем не нравится, когда-то в молодости — может быть, а впрочем, не знаю... Любят у нас приписывать разумные мысли падшему ангелу, можно подумать, будто он равнозначная фигура... Душу-то и разум не он в нас вдохнул...

Ну да ладно, вряд ли мы разберемся в этом вопросе в рамках одного письма.

Вот видишь, хотел просто поболтать с тобой, помня главный тезис твоего последнего письма: «Ничего о проблемах», — которые в нашей жизни необходимый атрибут, но автоматически свалился на эмоциональную оценку нынешней «атмосферы духовного бытия», описываемую одной, но исключительно замечательной фразой: «И совершил над ней развратные действия в извращенной форме». Прекрасный формализованный русский язык! А ты говоришь, Николай Васильевич Гоголь! Куда там! К тому же страна, в которой имел счастье родиться, к сожалению, под одноцветным флагом, и планета, которая по древним легендам находится во власти падшего ангела, продолжают жить и тосковать по идеалу. Казалось бы, хрен с ним, с падшим ангелом, да развелось, как некстати, огромное количество его последователей, обещающих и предрекающих нам материальный рай на Земле, то есть полный и безоговорочный шандец! Короче, сначала нам отомстили за повешенного братца, который так неудачно попытался ухандокать привередливого, пьющего горькую бородатого самодержца, а теперь решили провести другой эксперимент... Кстати, ситуация с повешенным и рыжим бесом, его младшим братцем, превратившимся в страшно почитаемую мумию, с моей точки зрения, лишь отражение глобального мистического процесса. Только дураки могут называть сие Историей человечества.

Каков полет мысли! И она не последняя, что для моего хилого здоровья весьма прискорбно.

Тут я вдруг подумал, что не стоит мне отправлять это письмо: приедешь, покажу или прочту, а то меня можно без суда и следствия поставить к стенке, но убедительная просьба, найдите, пожалуйста, стеночку из красненького кирпича — цвет привычный и убирать грязь не придется.

Хотел еще что-то этакое — сверхопупительное брякнуть, да вылетело из головы...

Господи! чайник-то на плите совсем расплавился...

Ку-ку!

Это был я — А н д р о н.

Через несколько минут я надел недавно купленную зеленую турецкую рубашку, облачился в джинсы классического стиля фирмы «Бронко» и итальянские кроссовки фирмы «Пантера», но репринтного исполнения, о чем говорил небольшой знак в кружочке, в последний раз посмотрел на красные лепестки опавших тюльпанов, сел на круглый камень на серо-желтом склоне потухшего вулкана и стал медленно поворачиваться к шумевшему где-то неподалеку морю или, по крайней мере, мне хотелось, чтобы это было море, которое я не видел в течение бесследно пролетевших семи лет, ибо, родившись под знаком Зодиака водного свойства, чувствовал и ощущал, что именно вода является моим главным источником вдохновения.

— Ваши бредовые размышления не подкрепляются ни одной из теорий происхождения разумной жизни на Земле, в том числе и божественной теорией, о которой сейчас так модно говорить. Любят у нас, знаете ли, поветрия!

— Тем не менее, все очень просто. Как мы подходим к решению того или иного вопроса или проблемы? Правильно, с логической точки зрения. Но, извините, логика рождается в результате действий и поступков человека, а не наоборот. Однако нам более близка и понятна позиция здравого смысла, то есть логика, опережающая наши мысли, чувства и действия и подавляющая желания, вдохновение и воображение человека еще до того, как он их осознал... А породили этот пресловутый здравый смысл Галилео Галилей вкупе с товарищем Рене Декартом. Конечно, здравый смысл существовал и до Галилея, но своим публичным отречением и дальнейшим титаническим трудом «во благо человечества» он превратил здравый смысл в доминирующую житейскую аксиому. И теперь вся наша жизнь, вот уже четыреста лет, двигается в этом бессмысленном и, более того, тупиковом направлении. Мы сожалеем об упрямстве Джордано Бруно, но его «неразумное» восхождение на костер в истории человеческого духа стоит на одной ступени с Галилеем. Почему? Да потому, что речь идет не о вселенском благе, а о личной свободе, которая есть и была высшим благом и достоинством человека.

— Но в «ваших теориях» нет ничего нового, это давно знакомо, — разворачиваясь подо мной, проскрипел круглый камень, но завораживающий шум невидимого моря заглушил его разочарование.

— Вы чуть было не произнесли магическое словосочетание нашего века: «я знаю», но в нем отсутствует «я чувствую». Откуда берутся молодежные бунты, стихийные бедствия, катастрофы и, в частности, появление СПИДа? Только одно порождает такие явления — отсутствие чувств, ибо знать — это не обязательно делать; а чувствовать, — ощущения оставим материалистам, — это значит приоткрыть завесу над тайной человеческого бытия, над тайной жизни человеческого духа, если хотите. Вы же проходите мимо чувств, следовательно, игнорируете божественную природу. Остановитесь, почувствуйте — и тогда, может быть, все вдруг встанет на свои места.

Мне не удалось довести рассуждения до конца, потому что море, мое долгожданное море подхватило меня вместе с моим несговорчивым камнем и понесло в открытый простор...

Но камень, оторвавшись от належанного места, неожиданно открыл черную дыру, на дне которой я увидел диск Сатурна...

— Ты — чудовище, обыкновенное чудовище! Совсем помешался на своем черном квадрате!.. Почему ты все время молчишь? Ах, ты считаешь ниже своего достоинства отвечать? Мерзавец, ты отравил мне жизнь! Что тебе от меня надо? Вампир ненасытный! Ответишь ты наконец или нет?.. Почему у тебя такие холодные руки?

Блямкающий звонок прервал мутный поток ее мыслей, и она пошла открывать дверь.

В прихожую, тускло освещенную голой грязной лампочкой, ввалилась бригада «Скорой помощи»: здоровенный врач с перекошенной челюстью и два коротконогих санитара с ребристыми металлическими чемоданчиками.

— Вы уж нас извините, машина сломалась, — гнусаво промямлил врач. — Где пациент?

— Но я вас не вызывала…

— Странно, проверим адрес.

Адрес вызова совпадал с адресом квартиры.

— Ладно, доктор, это всё ерунда, моему мужу плохо.

Врач, который уже склонился над сидевшим в кресле немолодым, средних лет мужчиной в зеленой рубашке и джинсах, повернулся к привалившейся дверному косяку молодой женщине в черном кружевном пеньюаре с перепутанной копной каштановых волос, скрывающей небольшой лоб и огромные, чуть раскосые серые глаза.

— Он умер, приблизительно четыре часа назад, по-видимому, от кровоизлияния в мозг.

— Как же так? Что же тогда здесь происходило?

— Нас вызвал он, вернее, его отлетевшая душа, а то, что здесь, как вы говорите, происходило, наверное, её проделки.

— Странно, это так на него не похоже, он был такой нежный...