Современная проза: романы, повести, рассказы...

Меня зовут Парамон.

И не вижу ничего смешного. Между прочим, в переводе с греческого, «парамон» означает «твердый», «надежный»...

Вот так вот!

Это вам не хухры-мухры!..

Безусловно, можно возразить, что имя не всегда отвечает сути человека, им названного, но в данном и конкретном случае - полное соответствие, по крайней мере, меня никто и никогда не звал Паря или Параша, гораздо чаще звучало Моня, на этакий еврейский манер, но я не обижался, в конце концов, на Руси всегда любили уменьшительные имена, а Моня - это не Дунька или Фроська, есть в нем что-то мягкое и ласковое, почти нежное...

Однако теперь мне глубоко за тридцать, поэтому чаще всего меня зовут по имени и отчеству - Парамон Спиридонович. Согласен - сочетание не вполне удобоваримое, но мои предки предпочитали звучные имена греческого происхождения, не мне их судить. Во всяком случае, я не Псой Стахич Замухрышкин, чиновник из приказа, или Фентефлей Перпентьич, как у Николая Васильевича Гоголя...

И почему, собственно, никто не смеется над несуразной фамилией нашего замечательного классика?

Во-первых, он - писатель, а значит, в обыденном сознании личность выдающаяся, и совершенно не важно, о чем он писал, может быть, чушь несусветную или полную околесицу нес, но рискнул-таки реализоваться на сомнительном для нормального человека писательском поприще; а во-вторых, он - признанный всеми, даже за рубежом, классик, хотя никто и не попытался доказать обратное, как же - боязно. И все же если рассуждать здраво и непредвзято, то рассказывал незабвенный Николай Васильевич о придуманном в своем больном воображении мире и людях, его населяющих, одним словом - о мертвых душах. Он проникал в незримый мир, и у меня нет полной уверенности в том, что то был мир божественный...

Ладно, оставим в покое давно ушедших из реальной действительности и дадим упокоиться их душам. Никогда не был сторонником спиритических экспериментов, но всегда был уверен, что где-то жизнь покинувших нас продолжается, - нет, я не о райских кущах, а о том, что где-то, как принято говорить, в бескрайних просторах вселенной все повторяется, и повторяется с поразительной точностью, до мельчайших подробностей: и граф Толстой пишет роман-эпопею «Война и мир», а Тургенев сочиняет разрушительные по своей внутренней сути (не могу найти другого, более подходящего слова) «Накануне» и «Отцы и дети», хотя за «Записки охотника» ему действительно можно поставить памятник. Впрочем, это совсем не обязательно и в мои личные планы не входит, я далек от мира искусства и прочей интеллектуальной белиберды.

Занятия так называемой интеллектуальной деятельностью всегда (особенно в молодости) казались мне исключительной привилегией бездельников, которые ничего не умеют делать (а главное - не хотят) и, следовательно, ничего не могут предложить безумно и бесконечно страждущему человечеству. Однако я несколько отвлекся, и все же напоследок замечу: то, что я стал сравнительно большим специалистом в области создания материальных ценностей - каких именно, рассказать не могу в силу строгих и достаточно суровых ограничений, связанных с вполне определенными обязательствами перед государством, - не исключает возможности иногда порассуждать на отвлеченные темы, тем более когда несешь в себе и на себе сверхопупительный груз абстрактных знаний, помимо собственной воли внедренных в сознание, а вероятно, и в подсознание, в школе, в институте и на службе.

В начале декабря прошлого года - сейчас середина января, и наступили крещенские морозы, правда, не столь сильные, как в детстве, - так вот, в декабре мне казалось, - может быть, в связи с тем, что подавляющее большинство окружающих считают меня нестерпимым занудой, - что моя жизнь подошла к такой черте, или грани (что в принципе не важно), когда любой мой следующий шаг приведет к переходу в разряд душевнобольных, то есть мне казалось, что я схожу с ума. Впрочем, слово «казалось» не совсем точное, оно прежде всего отражает боязнь человека перед самим собой, и согласитесь, что для того, чтобы сказать: «Я сошел с ума» или «Я - ненормальный», - надо обладать недюжинным мужеством, а я говорил это своим теперь уже немногочисленным знакомым. Друзей как таковых у меня никогда не было. Наверное, для дружбы я, с одной стороны, - слишком наивен, а с другой, - чересчур скрытен.

Мнения этих знакомых обо мне прежнем, то есть до злосчастного декабря, - из тех, что доходили до моих ушей, - были совершенно различными, а подчас диаметрально противоположными: некоторые считали, что у меня энциклопедический ум (признаюсь, у меня довольно хорошая память), другие убеждали первых в том, что мне просто необыкновенно везет, третьи называли меня эгоцентристом, угрюмым занудой, зацикленным на самом себе и не признающим в дискуссиях и спорах мнений, не совпадающих со своими, а одна девушка, моя недавняя возлюбленная, - любовница звучит все-таки вульгарно, - говорила, что у меня веский профиль, но помогать мне, хотя бы морально, отказывалась - ей, видите ли, претило мое врожденное свойство бросать все силы на достижение поставленной цели и стремление достичь ее в кратчайшие сроки. Она также обвиняла меня в отсутствии разумного (наверное, она имела в виду рационального) подхода к жизни вообще и к работе в частности и говорила, что я страдаю ярко выраженным «синдромом Наполеона»: «Главное ввязаться в бой, а там разберемся», - дословность высказывания французского императора не гарантирую. В конечном счете мы остались просто хорошими, но недобрыми друзьями, все произошедшее и случившееся между нами за предыдущие шесть лет можно охарактеризовать примитивной «концепцией» доктора Астрова из «Дяди Вани» Чехова: «Знакомая, любовница, друг...»

А один одноклассник в приливе непонятного мне и необычного для него сострадания назвал меня одиноким волком, но после того, как года через два я в аналогичном порыве высказал ему все, что думаю о его животном существовании: «работа - дом - еда - сон - работа ради еды и сна», - жутко разозлился и швырнул телефонную трубку, назвав меня промозглым человеком.

Все это, возможно, и правда, но до истинного положения вещей так же далеко, как...

Нет, лучше об этом не задумываться.

Но в декабре прошлого года я чувствовал себя не только промозглым, но и исчерпанным человеком.

Не могу сказать, что у меня когда-нибудь было блестящее чувство юмора, но и то, что было, отказало. Связывать такое грустное настроение только с тем, что меня покинула очередная возлюбленная, та, что говорила про мой веский профиль, было бы с моей стороны довольно глупо, но в первый момент мне показалось, что все мечты, мои скромные мечты разбились вдребезги, и жить стало абсолютно нечем.

Несмотря на мою неистребимую привычку анализировать все свои поступки и слова, а проще говоря, заниматься самоедством, я так и не понял, чем был вызван ее столь решительный жизненный поворот-наворот, - фактом осталось лишь то, что, впав в очередную слезливую истерику, она наговорила мне таких невообразимых гадостей, которые и воспринимать-то серьезно нельзя, тем более что ни одно из обвинений, брошенных в мой адрес, не соответствует ни объективной, ни субъективной действительности...

Нет, определенно я - зануда, а не одинокий волк, никак не могу отделаться от всепоглощающей грусти. Депрессия, что ли?.. Или ипохондрия?.. А может, сплин?
Невольно вспоминая свои былые любовные похождения (а что еще мне оставалось делать в преддверии Нового года?), я думал: Что бы этакое предпринять? Не встречать же Новый год в одиночку! Правда, со мной случалось и такое, однако занятие это оказалось страшным только по первому разу: сидишь, пьешь горькую, и вдруг с первым же ударом курантов становится весело и смешно, а потом неожиданно приезжают люди, которые вроде бы давно вычеркнули тебя из своей суетной жизни...

И все же: Что бы этакое предпринять или вытворить?

Броситься на поиски новой пассии? Но мне заранее известен результат, да и потом устал я говорить «милые глупости» и тратить душевные силы ради сомнительного физиологического удовольствия, да и, честно говоря, просто лень.

Напомнить кому-нибудь из старых подружек о своем существовании? Да вряд ли кто-либо из них обрадуется моему внезапному появлению. Нет, я точно знаю, что некоторым было со мной неплохо и даже хорошо, но мне практически со всеми было наоборот. Вполне возможно, у меня слишком завышенные критерии, и, видимо, поэтому я всегда предпочитал смотреть эротические и порнографические фильмы, где нет угнетающей словесной шелухи, - где, с одной стороны, все просто, потому что все известно еще до начала фильма; а с другой стороны, интимные отношения между мужчиной и женщиной построены на взаимном, пусть мимолетном, но притяжении, невыразимом словами, а не на желании получить сию секунду все: и признание в любви, и «духовное» общение (глупое чувство сродства душ, когда всем давно известно, что все мы друг другу чужие), и эстетическое удовольствие, и сильнейший оргазм...

Кстати, большие мастера по части любви - французы называют оргазм - маленькой смертью.

И откуда в человеке такое исключительное стремление к смерти?

А Новый год приближался и приближался...

И чем больше я думал об этом, - естественно, в свободное от работы время, - тем беспокойнее себя чувствовал, ночью меня преследовали какие-то экзотические сны, не эротические, а именно экзотические - и чего только не сотворит не контролируемое разумом подсознание, - а днем, по дороге на работу, в промежутках между чтением «Спорт-экспресса» в нудной и пахучей толчее в метро, окидывал пристальным взглядом проносящихся мимо меня женщин в шубах и дубленках, с одной-единственной мыслью: «А вдруг?..»

Ехал на работу и думал, что мой разум просто отказывается воспринимать происходящее. Много раз, ведя нескончаемый внутренний диалог, я задавал себе одни и те же вопросы: «Может быть, я сексуально озабоченный? Или гомосексуалист, или извращенец?» - и всякий раз отвечал отрицательно: женщин я очень любил, но мог спокойно обходиться без них довольно долго, особенно когда был увлечен работой; не привлекали меня и интимные отношения между мужчинами, они вызывали в воображении откровенное отвращение, но не бешеное, как у некоторых. Впрочем, мне всегда казалось, что те мужчины, которые открыто ненавидят представителей сексуальных меньшинств, как раз наоборот склонны именно к таким проявлениям, а их бурная реакция всего лишь попытка подавить или обнаружить в себе подобные влечения. Короче, я был в полном моральном раздрызге и нравственном тупике, что на языке психиатров называется неврастеническим штопором.
Раньше, в юности и молодости, я довольно быстро, решительно и, что немаловажно, успешно выходил из таких штопоров, но, наверное, отрицательные эмоции достигли критической массы.

Обычно...

Нет, точно - штопор! Циклит и циклит!

Незадолго до Нового года, когда ощутимо и абсолютно во всем чувствуется проявляющееся приближение праздника: и в невольных улыбках на устало-угрюмых лицах прохожих, и в безудержно громком заливистом смехе студенток с разбросанными по плечам пушистыми волосами, несмотря на приличный морозец, и в свежем запахе хвои, и в ранних сизых сумерках, расцвеченных иллюминацией, и в рассеянно-сосредоточенных взглядах мужчин, переминающихся с ноги на ногу у пестрых, ярко освещенных витрин и выбирающих подарки для любимых и нелюбимых женщин, - незадолго до Нового года я возвращался домой...

Выйдя из окутавшего меня затхлым липким теплом метро, я купил в ларьке напротив сигареты, бутылку водки Бориса Смирнова, потомка знаменитого Петра Смирнова, - честно говоря, лучшей водки я не пил, ее даже закусывать не надо, - и банку болгарских маринованных огурцов - у меня сейчас есть два проверенных способа борьбы с психопатическим штопором: день я пью водку, иногда один, иногда с соседями, а на другой поглощаю «Тазепам» не в лошадиных, а в обычных дозах.

Отоварившись, я направился к своему дому мимо задворков небольшого кукольного театра и книжного магазина, встроенного в первый этаж противной блочной двенадцатиэтажки с черными швами между плитами.

Впереди показались стоящие напротив моего желтого кирпичного дома с длинным-предлинным продовольственным магазином, бирюзовый храм, подсвеченный мощными прожекторами, и обломок трехэтажного дома Петровских времен с полукруглыми окнами. Под ногами, под напорошенным днем снежком, чувствовались скользкие, опасные для жизни ледяные бугры, и не успел я подумать о притаившейся опасности, как шедшая впереди солидная гражданка в черной каракулевой шубе поскользнулась, подсекла левой ногой правую и, взмахнув цветным полиэтиленовым пакетом, завалилась на бок.

Разумеется, я ринулся на помощь, но меня опередили два шедших навстречу молодых человека в меховых шапках и в одинаковых темно-зеленой и темно-синей пуховых куртках китайского производства. Они под локти подняли женщину, что-то тихо спросили, по всей видимости, о самочувствии, и прошли мимо меня, продолжив прерванный разговор о хоккейных перипетиях в Национальной хоккейной лиге - одного сильно расстроила серьезная травма Павла Буре из «Ванкувер Кэнакс», но второй успокоил его тем, что в команде остались Александр Могильный и Тревор Линден, а упавшая женщина, переложив пакет в правую руку, левой маханула по шубе, стряхнув налипший снег, и осторожно пошла дальше, едва заметно прихрамывая на левую ногу...
Вот тут-то меня пронзило откровение, иными словами я не могу назвать то, что вдруг снизошло на меня, и мысленная картина, затянутая в течение долгого времени депрессивным, ипохондрическим туманом, внезапно прояснилась: я понял, что всю свою сознательную жизнь страдал только от одного - от отсутствия страсти, истинной страсти, которая властной рукой ведет по жизни мужчину, и он просто не отдает себе отчета в том, что происходит вне его, вне его телесной оболочки, он полностью поглощен ею, и она, то есть женщина, вызвавшая этот взрыв, не менее страстно отвечает на порыв мужчины.

Это откровение настолько ошеломило меня, что я замер, бессмысленно вращая глазами...
И я не помню, как очутился дома, снял квартиру с охраны, разделся, побросав одежду в прихожей, упал в низкое бархатное лиловое кресло, непонятно зачем включил телевизор и целый вечер просидел перед ним, ни о чем не думая.

Воспользовавшись своей средненачальственной должностью, концом календарного года - все работы возглавляемого мною не очень секретного отдела были успешно завершены, - а также наличием нескольких отгулов, я остался дома, чтобы в полной мере осознать поразившую и парализовавшую меня мысль: днем я гулял по улицам, пристально вглядываясь в лица, а самое главное, в глаза проносившихся мимо меня женщин, - но ни одной из них не удалось зажечь во мне хотя бы какое-то подобие страсти, я даже начал сомневаться в себе.

А способен ли я на страсть?

Может быть, возраст и жизненный опыт навсегда убили во мне способность испытывать всепоглощающую любовь к женщине?

Должен, однако, заметить, что во время моих бесконечных и бесцельных прогулок многие девушки мне очень даже нравились, женщины в возрасте меня не привлекали - я был твердо убежден в том, что их вспышки связаны в большей степени с естественным угасанием сексуальных функций, но длинноногие чаровницы страдали другой бедой - в их глазах обычно зияла пугающая пустота...

Правда, меня посетила еще одна довольно спорная для многих мысль: поеживаясь от мороза, я вдруг понял, что женщины предпочитают мужчин-разрушителей, а не созидателей - созидателю надо соответствовать, а это чаще всего непосильная для женщины задача, отсюда и многочисленные семейные драмы. Деятельность мужчины, каким бы плохим он ни был, обычно или почти всегда направлена в абстрактное пространство, во вселенную, он все время стремится создать собственную модель мироздания, а женщина ограничивается, если так можно сказать, локальными задачами и в большинстве своем материального свойства, даже деторождение, почему-то врученное природой женщине, чисто материальная функция, но, если ребенок - будь то мальчик или девочка, - вырастет, но не станет выдающейся личностью, то, бесспорно, в этом будет виноват обязательно и исключительно мужчина...

Может быть, доля правды в этом обвинении и есть, но оно является лишь подтверждением моей родившейся в предновогодние дни мысли о разрушительной миссии женщины.

За день до Нового года, вечером, когда основательно промерзший, я возвращался с очередной прогулки, вожделенно, словно о женщине, мечтая о чашке горячего чая, и в ожидании зеленого сигнала стоял на узком перекрестке, отделявшем мой колодцеобразный дом от церкви, мимо меня вдруг медленно проехала и свернула на улицу, ведущую к центру, карета, запряженная четверкой гнедых лошадей, с кучером и двумя лакеями на запятках в высоких медвежьих шапках, как у английских гвардейцев, и сквозь заиндевевшее стекло маленького прямоугольного окошка я увидел изумительной красоты тонкое женское лицо с грустными-прегрустными темно-синими глазами в ореоле пепельных локонов...

В первый момент я настолько опешил, что чуть было не упал, но успел схватиться за серебристый столб светофора, а когда, выпрямившись, обернулся, то карета исчезла в густом облаке снега, поднятого вихрем лихого поворота.

Это было предзнаменование, и я поспешил домой.

Обычно накануне Нового года, поздним вечером, я наряжаю елку, и на этот раз, несмотря на неизбежное и осязаемое приближение роковой страсти, страсти на грани безумства, я не стал нарушать давнюю традицию.

Осторожно вынимая из пожелтевшей от времени ваты старые хрупкие игрушки, я вспоминал безоблачное детство, а детство с возрастом превращается в красивую лучезарную сказку с голубым прозрачным небом, жарким солнышком, зелеными кучерявыми деревьями и чистой речкой, а зима окутывает ослепительно белым, пушистым и искрящимся снегом.

Одним из последних я достал свой любимый темно-синий шар с двумя зелено-красными фосфоресцирующими рыбами и вдруг понял, что родители, сами того не подозревая, купили когда-то шар, символизирующий мой знак Зодиака, и на душе сразу как-то потеплело, мне даже показалось, что слезы невольного умиления стали навертываться на глаза, и, чтобы совсем не раскваситься, я пошел на кухню, выпил большую чашку крепкого-прекрепкого чая и выкурил подряд две сигареты.

Вернувшись в большую комнату и окинув взглядом синтетическую елку, установленную на старой швейной машинке и густо увешанную игрушками, я поставил перед ней стул, надел на верхушку серебристую пятиконечную звезду и развесил по пружинящим ветвям гирлянду лампочек, затем спустился и включил ее в розетку, сел в кресло и долго смотрел на мигающие разноцветные огоньки.

Мысленно, как и каждый Новый год в детстве, я стал выбирать любимую игрушку, но мерцающий свет быстро убаюкал меня своими переливами, и я погрузился в умиротворяющее забытье, в клубящемся снежном мареве которого то появлялось, то исчезало лицо синеглазой красавицы...
Не знаю, сколько длилось мое забытье, но, когда я очнулся от нудной боли в шее - моя круглая, отяжелевшая от видений и усталости голова, чуть склонившись вправо, лежала на груди, - ночь уже наступила, и мне ничего не оставалось, как пойти в ванную комнату, привычно, отработанными до автоматизма движениями, выполнить обычные гигиенические процедуры и без сил рухнуть в постель.
Перед тем как погасить ночник, я прочитал две странички из книги Десмонда Сьюарда «Наполеон и Гитлер», ничего не понял, языческий бог Морфей, незаметно подкравшись ко мне, растворил мое сознание, и я провалился, а может быть, взлетел, в другую реальность, лишенную, к счастью, телесных ощущений.

Где-то посредине ночи, резко повернувшись на левый бок и навалившись всем телом на согнутую в локте руку, я вскрикнул от боли в хрустнувшем суставе, подскочил на месте и сел, вращая придавленной рукой над головой.

И тут мой ошалевший от боли взгляд упал на пол, озаренный разноцветными мерцающими бликами, просочившимися в узкую щель под дверью, а следом за этими переливами в спальню вползло чье-то тихое и нежное пение, заглушаемое приближающимися ударами колотушки и глухими выкриками: «Спать пора! Спать пора!»

Первой мыслью, мелькнувшей в моем вялом сознании, - что вполне естественно для середины ночи, - была та, что сон продолжается, но когда очередной удар колотушки и неторопливые мягкие шаги раздались непосредственно за дверью спальни, меня обуял жуткий страх, и, увлекая за собой одеяло, я скатился с кровати к окну, и только после того, как шаги замерли где-то в глубине большой комнаты, осторожно выглянул - блики исчезли, и по всей квартире растеклась пугающе тугая тишина.

Кое-как справившись со страхом и дрожью в коленках, я подошел к двери, чуть поддернул ее во избежание ненужных скрипов, приоткрыл и свесил голову в коридор - на белой стене большой комнаты играли разноцветные отсветы...

- Какой же я дурак! Забыл выключить елку! - сокрушенно пробормотал я, спокойно вышел в коридор, но на пороге большой комнаты все-таки остановился и с опаской заглянул туда: мое предположение оправдалось - просто-напросто я забыл выключить из сети елочную гирлянду.

Единственное, что меня смутило, - это резкий запах чернослива, но перед сном я обычно выкуриваю трубку, чтобы по утру во рту не было гадостных ощущений, поэтому, отбросив все еще таившиеся в глубине души страхи, я подошел к елке, нагнулся к розетке и тут же резко выпрямился, снова услышав тихое пение.

Не поворачивая головы, глазами я окинул, насколько это было возможно, окружающее пространство - никого, ни движения, ни дуновения - ничего, но прекратившееся, будто замершее на мгновение, пение возобновилось, и мой скользнувший по елке взгляд невольно остановился на всегда нравившейся мне сине-золотистой игрушке сказочной крепости с островерхими башнями, увенчанными красными маковками и темно-синим куполом неба, - мне показалось, что нежное, зачаровывающее пение льется изнутри этой игрушки.

Я протянул руку и подрагивающим указательным пальцем прикрыл ставни маленького светящегося окошка самой высокой башни - пение смолкло.

- Тебе не нравится? - вдруг услышал я за спиной певучий женский голос и хотел обернуться, но озарившееся сиреневым сиянием пространство комнаты, закружившись, свернулось в бешено вращающуюся спираль, которая унесла меня ввысь, и спустя головокружительное мгновение я стоял, утопая по щиколотку в шелковистой ярко-зеленой траве, перед цветущим вишневым садом, сквозь бледно-розовые ветви которого виднелась золотистая стена высокой башни с черной полукруглой дверью.

Я попытался оглядеть себя, но ничего, кроме своих белеющих в траве ног, обутых в белые невесомые полусапожки, не увидел. Тогда я оглянулся - сзади возвышалась высокая, в три человеческих роста, побеленная кирпичная стена.

- Не бойся! - снова раздался за спиной тот же чарующий своей глубиной голос, но я не стал оборачиваться, ибо был почему-то уверен, что снова никого не увижу. - Ничего не бойся, но помни: ты ни в коем случае не должен позволить ей укусить себя за мочку левого уха, в противном случае ты никогда не сможешь вернуться назад - она непременно превратит тебя или в муху, или в таракана, или еще в какое-нибудь насекомое. Насекомые - ее страсть!

- А может быть, она обратит меня в красивую бабочку? - растрескавшимся голосом попытался я пошутить и, сдавленно хихикнув, передернул плечами.

- Ты слишком самонадеян! - ответил зазвеневший от гнева голос. - Придется преподать тебе небольшой урок!

Не успел я глазом моргнуть, как вишневый сад отдалился, а цветущие вишни превратились в гигантские темные деревья, подпирающие далекими, похожими на клубящиеся облака кронами полиловевшее небо.

- Зачем?! Не хочу! - отчаянно закричал я, но вместо крика услышал надрывный писк и почувствовал, как мои руки, изогнувшись, распрямились за спиной, и, сам того не желая, я пролетел небольшой круг над замятыми моими ногами стебельками травы.

- Ударившись о пол, ты примешь прежний вид, однако обязательно дождись, пока она уснет, во сне с нее спадают колдовские чары. А теперь лети и ничего не бойся! И помни - мочка левого уха!

Иначе я не смогу тебе помочь... Прощай!

Покружив над тем местом, где еще несколько мгновений назад стоял зачарованный неведомым голосом, я полетел между стволами громадных вишен к стене башни, сложенной из золотых кирпичей, спиральными кругами поднялся к раскрытому окну под островерхой черепичной крышей, осторожно сел на краешек покатого карниза, перевел дыхание - подъем отнял у меня много сил - и посмотрел на сад.

Голова закружилась, и я чуть было не свалился, но острые крючочки моих шести ножек удержали мое твердое неуклюжее тело на почти гладкой поверхности - я невольно чертыхнулся, но вместо своего голоса услышал короткий злобный прописк.

- Кто здесь? - спросил переливающийся, словно журчание ручейка, девичий голос. - Это опять ты, Евтихий, балуешься?

Напрягая последние силы, я быстро, как только мог, подполз к оконной раме и спрятался в небольшую полукруглую выемку выбитого сучка, и в это мгновение в окно выглянула поразительной красоты девушка с распущенными пепельными волосами, тяжелыми вьющимися локонами спадающими на круглые бархатисто-розовые плечи, обнаженные белой атласной с кружевным вырезом рубашкой на тонюсеньких бретельках.

Она внимательно осмотрелась и, мельком взглянув вниз, присела на белый каменный подоконник.

- Ты обманул меня, Евтихий! Я не могу простить тебя! - сказала она и, откинув рукой назад волосы, легкими шагами, утопая маленькими ступнями с ажурными пальчиками в мягком белоснежном ковре, отошла в глубину просторной сводчатой, освещенной множеством свечей комнаты к громадной, под белым полупрозрачным балдахином, кровати, перед которой на невысокой деревянной подставке, похожей на пюпитр, лежала толстая книга в кожаном переплете.

- Берегись, Евтихий, сейчас я посмотрю в волшебную книгу и узнаю, где ты прячешься, противный, - девушка присела на краешек кровати, сладко зевнула, прикрыв рот ладошкой, потянулась, встала, одним взмахом сбросила длинную, до пят, атласную рубашку и заложила руки за голову. - Ладно, посмотри в последний раз. Завтра я отправлю тебя в подземелье, к паукам. Сам виноват, тебя предупреждали, а ты не послушался!

Ослепленный сияющей наготой, с восторгом, замершим на губах, - а я уже успел выбраться из своего убежища и, зацепившись передними лапками за шершавинки, сел на краешек рамы, - я чуть было не лишился сознания, но чей-то протяжный вздох вернул меня из дивного небытия.

Оглядевшись, я увидел большую темно-синюю муху, сидевшую в уголке левой, раскрытой створки окна.

Тоскливо выпучив полукруглые глаза, она смотрела на лукаво улыбающуюся девушку, судорожно потирая передние лапки.

«Неужели и со мной может случиться нечто подобное?» - в ужасе подумал я, и от предчувствия неминуемой беды мои жесткие короткие усики мелко задрожали.

- Все, Евтихий, аудиенция закончена! Прощай! Я спать хочу! - пробежав по комнате, девушка задула свечи и, порхнув в струящемся воздухе, исчезла за упавшим пологом балдахина.

Несчастный Евтихий, обращенный в синюю навозную муху, спрыгнул с рамы на каменный подоконник, доковылял, будто пьяный, до края и с тяжелым вздохом свалился вниз, шепнув: «Епифания, любовь моя!»

И наступила тишина.

Выждав несколько томительных мгновений (ведь меня предупреждали: «Не торопись!»), я кое-как взобрался на раму, вгляделся в сумрак спальни прекрасной незнакомки, промелькнувшей в заиндевевшем окошке пролетевшей мимо меня по заснеженной улице карете, и прислушался: ни шороха, ни скрипа, ни дуновения ветерка, - и прежде чем, ударившись о пол, снова обратиться в мужчину, я обернулся и увидел свою мерцающую разноцветными вспышками комнату с белыми высокими стенами, двумя низкими креслами, обитыми лиловым бархатом, черным журнальным столиком, книжной стенкой с раскрытым секретером и пишущей машинкой, в которой торчал розовый лист бумаги с тремя косо напечатанными строчками...

- А-а-ах! - и этот раздавшийся из-за полога кровати призывный вздох подавил прокатившийся по душе испуг изумления.

Я решительно подполз к краю подоконника и, закрыв глаза, спрыгнул вниз, ударился об узкую полоску каменного пола и, не почувствовав боли, резко выпрямился, затаил дыхание - в комнате по-прежнему было поразительно тихо - и на цыпочках подошел к подставке с тремя горящими свечами, на которой лежала раскрытая книга.

Пожелтевшие пергаментные страницы были пусты, но стоило мне прикоснуться пальцем к бумаге, как вверху левой страницы появилось написанное фиолетовыми чернилами мое имя - Парамон, за которым буква за буквой начали складываться слова, будто чья-то незримая рука водила по пергаменту невидимым пером. Слова складывались в предложения, и я читал свою историю, заканчивавшуюся тем, что я превращен в жука-бронзовика, скрывающегося в выемке сучка с внешней стороны рамы окна...

«Боже мой! - надавив пальцами на глаза, подумал я. - Неужели я навсегда так и останусь жуком, законопаченным в стеклянном тереме?!»

Вдруг невидимое перо торопливо вывело: «Раскрой книгу на первой странице! Поспеши, поспеши!» - и пламя свечей слегка отклонилось.

Взглянув на всколыхнувшийся полог кровати, я быстро откинул тяжелые страницы и коснулся указательным пальцем верхнего края первой страницы - под моим пальцем вспыхнуло тонкое зеленое пламя, покалывающее кожу, и выжгло черно-коричневыми буквами: «Сделай то, чего сам смертельно боишься...»

«А чего я боюсь? - промелькнуло у меня в голове, и, осторожно закрыв книгу, я посмотрел на кончик пальца, потер его подушечку большим пальцем, но ничего, кроме обычных ощущений не почувствовал. - Смерти? Не знаю, никогда не думал об этом, рано еще. Если честно, я еще тот трус, это у меня только фигура угрожающая... Умереть? Бессмысленно умереть? Глупость какая-то! Совсем от страха сбрендил, сейчас еще и коленки задрожат, идиот!»

Пока я тупо разглядывал палец и занимался измышлениями на собственный счет, пространство вокруг меня стало медленно растекаться: кровать с таинственной красавицей исчезла, и вместо нее перед моим взором возникла небольшая круглая полянка с четырьмя прямыми и высокими липами, окруженная плотным кольцом ровно остриженных колючих кустарников с редкими темно-зелеными, глянцевитыми листьями. Свечи на подставке свернулись в толстую свечу с тремя язычками мечущегося желто-синего пламени, зависшую над моей головой, подставка под книгой с коротким хлюпом провалилась под землю, а парящая в воздухе книга с нарастающей скоростью завращалась, образуя тускло засветившийся золотистый столб, который, ярко вспыхнув, ослепил меня и, увлекая за собой свечу, разорвал своды потолка, - и на меня обрушился дождь - сильный и теплый, его увесистые упругие капли с шелестящим треском разбивались о мои плечи и ласкающими струями стекали по моему обнаженному телу.

Не знаю почему, но я вдруг решил, что все происходящее - сон, странный, мистический, но сон, и овладевший было моей душой страх тут же улетучился.

Прикрыв глаза ладонями, я поднял голову и увидел распростершееся надо мной далекое темно-синее с зеленоватыми проблесками безоблачное небо с яркими мерцающими звездами, но не успел я удивиться - сверкнула молния, грохнул оглушительный раскат грома, и огненный сиренево-голубой шар, пролетев над верхушками лип, упал в центр полянки, слегка подпрыгнул, закрутился, пронзительно зашипел, выжигая траву, и взорвался.

Я инстинктивно закрыл глаза руками, а когда открыл, то увидел вьющийся над выжженным пятачком шарообразный рой насекомых.

Дождь так же внезапно, как и начался, прекратился.

Где-то вдали сверкнула еще одна молния, коротким отблеском осветившая небесный свод, и за рокотом грома вдруг явственно послышался глубокий вздох. Тоскливо гудящий рой, откликнувшись на этот вздох, как на призыв, сорвался с места и растворился в черном безмолвном, затягивающемся густым туманом лесу, окружавшем круглую полянку.

- Где же ты? - раздался совсем рядом знакомый грудной, чуть надрывный от едва сдерживаемого томления женский голос. - Не медли! Иначе я умру!

Абсолютно ничего не соображая, я перемахнул через кусты и оказался посредине полянки, огляделся - никого. Острый шип куста разодрал мне сзади бедро, но я, не обращая внимания на боль и растерев ладонью выступившую из длинной царапины алую кровь, прислушался - вздох повторился.

Еще раз перескочив через живую ограду, я очутился с другой стороны круга: у липы, прислонившись спиной к шершавому стволу, стояла с закрытыми глазами моя пепельноволосая незнакомка в мокрой, обрисовывающей все ее тайные прелести белой рубашке с узким кружевным вырезом на груди. Она еще раз судорожно вздохнула и, не раскрывая глаз, повернула ко мне свое прекрасное тонкое лицо с приоткрытыми, словно в ожидании поцелуя, пунцовыми губами.

Облизнув мгновенно пересохшие губы, я обернулся - туман ровным потоком вливался на круглую полянку, растворяя кольцо кустарников и черные волглые стволы лип...

«Отступать некуда!» - подумал я и, ощупывая пальцами мокрую траву, инстинктивно опасаясь какой-нибудь ловушки, медленно двинулся к девушке.

Когда я подошел к ней вплотную, ее безжизненно повисшие руки вдруг взлетели вверх и почти невесомо опустились на мои плечи, сомкнулись за спиной и притянули меня, мои губы коснулись ее влажных губ, и, почувствовав ее легкое прерывистое дыхание, я с наслаждением, заставившим меня вздрогнуть, вобрал его в себя.

Поцелуй был долгим и сочным, и, казалось, продлись он на мгновение дольше, я непременно сгинул бы в моей пробудившейся красавице, но, чувствуя, что растекаюсь, превращаясь в нечто эфемерное, я оборвал сладостное слияние губ и отстранился, а девушка, все еще не открывая глаз, с горестным вздохом качнула головой и снова приблизила губы к моим, но я уклонился от поцелуя и прильнул к ее левой груди, подрагивающим, будто змеиное жало, языком лаская сквозь тонкую ткань выпуклый твердеющий сосок.

Мои трепещущие от возбуждения руки очертили плавную линию ее покатых плеч, сошлись на шее, пальцы захватили ворот рубашки, и я рывком разорвал ее.

Охнув, девушка чуть присела, вонзив острые ногти в мою обнаженную спину. Я рыкнул от острой, но мимолетной боли, взбудораженная кровь, выброшенная бешено колотящимся сердцем, стремительным обжигающим потоком разбилась о гудящий свод черепа и разлилась по всем клеточкам моего тела, замирающего от неумолимо надвигающейся тайны, ноги мои подкосились, и, опустившись на колени, я погрузился горячим кончиком языка в темную ямку пупка.

С завораживающим упоением покружив по тенистым тропинкам на пологих шелковистых склонах живота, я вдруг очутился в густых зарослях, усыпанных маленькими мерцающими и переливающимися капельками дождя, и, зачарованный их воздушной, почти невесомой красотой, проплутав в них, неожиданно наткнулся на раскрывающиеся розовые врата, в глубине которых ярко пылал красный, с сиреневым отливом, огонь.

Моя красавица крепко вцепилась в мои плечи, приподняла меня, заглянула темно-синими бездонными глазами в мои обожженные страстью черные глаза, и наши губы снова слились в глубоком проникающем поцелуе, ее ноги скрестились за моей спиной, и я с ожесточением, но без страха вошел в ее врата.

Сверкнула ослепительная ветвистая молния, земля под ногами содрогнулась, и мы, не разжимая тесных объятий, упали на мокрую траву и откатились от шершавого ствола вспыхнувшей липы.

Оказавшаяся сверху девушка пробежала языком по моим губам, поцеловала в глаза, коснулась виска и прильнула к мочке левого уха, и по моему конвульсирующему телу, накатываясь одна на другую, побежали волны колких мурашек.

И тут сквозь нескончаемый грохот молний, неистовствовавших вокруг нашей сплетенной пары, я услышал: «Сделай то, чего сам смертельно боишься!» - и, вырвав ухо из ее губ, припал к небольшой, но пухлой мочке ее левого уха, пахнувшей полынью, и осторожно прикусил ее...

Утром я проснулся в кресле возле мигающей огоньками елки. Подобрал под себя затекшие ноги, помассировал икры, встал, потянулся, подошел к елке, нашел стеклянный городок и попытался заглянуть в маленькое окошко самой высокой башни, но ничего не увидел.

Тогда я снял игрушку с елки, вынул защепку и посмотрел внутрь - из темного отверстия вылетела маленькая золотистая мушка и, пролетев под потолком, скрылась в коридоре.

Раздернув темно-лиловые занавески, я мельком заглянул в сумрачный колодец своего двора с голыми деревьями и припорошенными ночным снегом машинами и, слегка припадая на левую ногу, направился в кухню.

Там, по давно заведенной привычке, смолол кофе, загрузил несколько полновесных ложек в медную турку, сунул сигарету в зубы, но не стал прикуривать: натощак я не курю - говорят, вредно, раздернул бежевые занавески с поперечными светло-желтыми полосками, вернулся к раковине, наполнил заварочный чайник холодной водой и стал, опять же по привычке, поливать густые заросли домашних растений, и вдруг на остром кончике молодого светло-зеленого листа сансивьерии увидел золотистую мушку, - казалось, она спала.

Быстро, но без шума, я рванул в большую комнату, схватил со стола вскрытую игрушку и столь же стремительно вернулся на кухню.
Осторожно придвинув горлышко игрушки к кончику листа, я стал ждать, что предпримет моя заколдованная гостья, но она оставалась неподвижной и безразличной к моим потугам, только иногда, как мне казалось, посматривала на меня, вращая грустными глазами.

Кофе давно вскипел и разлился по плите, но я не мог оторваться от созерцания воплощенной тайны, и вдруг меня посетили две довольно странные и, может быть, забавные мысли.

«Половая жизнь ужасна, но, к счастью, коротка!» - это была первая мысль, навеянная, наверное, кататоническим психозом, владевшим мною весь декабрь, но я даже не успел ужаснуться такому предположению, как оно тут же была вытеснено из головы следующей и еще более тривиальной мыслью: «Наверное, для того, чтобы стать свободным и счастливым, ты обязательно должен пожертвовать скукой. Вот что я посоветую тебе, Парамоша: надо просто жить, но жить страстно, на полную катушку, а не придумывать красивенькие сказки. И запомни: только невежды верят в несправедливость и трагедии!»

Засунув игрушку между листьев, я снял с плиты выкипевший кофе, прикурил сигарету от пламени конфорки и вернулся к мутному окну: пошел снег - долгий и пушистый, растворивший и серый колодец моего дома, и голые деревья, и промерзшие машины, и плотную пелену облаков в тонких желтых разрывах летящего по небу солнца...

Сигарета догорела до фильтра.

Не оборачиваясь, я бросил его в раковину, в стопку немытой посуды, и взглянул на свернувшийся в спиральку кончик листа - золотистая мушка исчезла.