Современная проза: романы, повести, рассказы...

Каждый человек хоть раз в жизни чувствует себя одиноким, несчастным и разбитым. Любой путается в себе и не может выбраться из бесконечных мыслей и анализа. Все рано или поздно растворяются в лиловом вечере с оранжевыми прожилками фонарей, чтобы найти, потерять или просто увидеть что-то. То, что было нужно. Подсказки и советы, как жить, можно найти в книгах. Не дадут подсказку, так хоть есть возможность чужую жизнь посмотреть и почувствовать. В этом нам, как русским людям, помогает русская литература - как классическая, так и современная.

Рассказ «Джестер» был написан Федором Ландриным в 1988 году. В нем нет одной точно определенной темы. Рассказ о людях и их взаимоотношениях, мыслях, эмоциях, размышлениях, поступках. Актуальность обусловлена тем, что все мы слишком много времени посвящаем чему-то инородному и ненужному, забывая главное и действительно необходимое.

Джестер - имя одного из героев, отсюда и название рассказа. Он состоит из нескольких частей, в каждой из которых рассказывается о конкретном герое и ситуации, но наступает момент, когда судьбы, пусть ненадолго, встречаются и переплетаются. Понять прочитанное с самого начала довольно непросто, так как обилие образов и деталей композиции иногда отвлекает от главных героев своей поэтичностью и замысловатостью, однако это ничуть не мешает вникнуть в суть и понять замысел автора. Современная русская проза отталкивает своей излишней простотой и бессмысленностью в большем количестве случаев, поэтому восхитительные, необычные описания (погоды, ландшафта и пр.) только улучшают мнение о данном рассказе.

Ясный акцент автор делает именно на ночь и вечер. Именно в это время суток с помощью деталей и нюансов (как, например, огни фонарей, свечи) он смог лучше и яснее изобразить облики героев.

Композиция рассказа - литературное обрамление. Повествование ведется от лица автора.

Превосходная игра со словами. Оживает все неживое вокруг. Также автор тонко чувствует и описывает настроения героев. Чем-то напоминая психолога, работает с характерами и размышлениями так искусно, что невольно начинаешь задумываться и о своей жизни через призму событий, происходящих с героями. Современная русская литература дает такую пищу для размышлений в ничтожно маленьких количествах, но именно в этом рассказе немало условных «крючков», которые цепляют сознание.

В целом, рассказ неплох и как киносценарий для короткометражного фильма. Современная драматургия явно нуждается в таких постановках - жизненных и настоящих.

Итак, читать романы онлайн или покупать книги - решать Вам. И так же только Вы выбираете, что именно читать. Но прочесть и ознакомиться с таким рассказом и в целом с творчеством Федора Ландрина определенно советую, так как даже если не за такими книгами наше будущее, то на них определенно держится наше настоящее.

РАССКАЗ ИЗ КНИГИ «ВДРЕБЕЗГИ»

(ISBN-5-85511-004-4)

Лиловый вечер просочился сквозь зловеще клубящуюся пелену облаков и с тихим гулом опустился на черную старинную пушку в деревянном лафете.

Его узкая рука в мутно-голубых жилах осторожно вползла в жерло...

Мерцающий пурпурный шар в ореоле сиреневого пламени медленно вылетел из пушки и исчез в длинном коридоре растворяющихся в пугающей мгле домов.

Сизый дым, окутавший пушку, натолкнулся на тусклый свет уличных фонарей и отпрянул к грязной кирпичной стене, проплыл по ее полукружью и ровными слоями замер у окованной медью двери, над которой, переливаясь, потрескивала неоновая вывеска «СТАРАЯ КРЕПОСТЬ».

Тяжелая неуклюжая дверь неожиданно легко распахнулась, и смутно виднеющаяся тень, подвешенная в воздухе, отчаянно закрутила педали невидимого велосипеда.

- Какого черта?! Куда вас несет на этом проклятом велосипеде?!

- Тише... тише...

И дверь с визгом захлопнулась.

Джестер обернулся - вокруг никого, кроме блеклого отражения сводчатого потолка, безликой тени швейцара и прорези темной арки в глубине холодного шестигранного зала.

«Вспыхнул маленький оранжевый огонек.

В черной лакированной раме зеркала проявилось ее лицо, она прикурила тонкую папиросу в длинном костяном мундштуке и положила блестящую зажигалку на столик.

- Если ты что-нибудь ищешь, Джоанна, то можно зажечь свет, - сказал он и щелкнул выключателем ночника.

- Я... Я думала, что тебя нет дома...

- А я спокойно сплю.

- Я думала, что ты как всегда в баре...

- Да, сплю, а не валяюсь мертвецки пьяный, со слезами на глазах от горя.

- Да... Нет...

- Зачем ты пришла?

- Я знаю, что... Я люблю тебя! - отвернувшись, на выдохе прошептала она, судорожно затушила папиросу в массивной хрустальной пепельнице на тумбочке у зеркала и откинула назад распушившиеся черные волосы...

- Это твоя новая роль? - сложив руки на груди, спросил он. - У тебя хорошо получается.

Джоанна молча подошла к широкой кровати, расстегнула невидимые пуговицы черной кофты с блестками, порывисто сняла ее и отбросила к двери.

Он смотрел на нее: высокую и далекую в застилающем глаза свете ночника, на мерцающую синеву под глазами, на ее подрагивающие ноздри, на влажно багровеющие губы, на томительно прозрачную шею, на золотистые плечи...

- Иди ко мне.

Розовеющее лицо Джоанны склонилось над ним, и, подернувшись сиреневой тенью, его темно-серые глаза померкли.

И, вздохнув теплом, свет растаял».

- Что вы там увидели?

- Ничего, - задумчиво проговорил Джестер, - но и это не то...

Он повернулся и пошел под сводчатым потолком зала к арке, и его неспешные шаги по лестнице, ведущей вниз, затерялись в загустевших сумерках.

За призрачным рельефом последних трех ступенек круто повернувшей направо лестницы, из приоткрытой застекленной двери бара слышались бестолковый перезвон пустых стаканов и ускользающие обрывки ленивых фраз.

По матовым стеклам двери скользнула расплывчатая тень.

Взвизгнув, дверь нехотя распахнулась, и тень, нервно передернув плечами, легла на коричневый каменный пол, постепенно обретая свои очертания.

Вечер, струившийся из единственного полукруглого окошка на столик в центре бара, вычерчивал на нем тонкими линиями иероглиф кованой решетки.

Два других столика с ветками осеннего клена в стеклянных вазочках стояли в сумрачных углах зеленых неровных стен бара.

Над полукруглой стойкой из темного дерева, отполированной локтями, завис безмолвный мерцающий экран телевизора, разбрасывая пестрые блики по белому своду в рыжих подтеках.

Вдруг дверь в бар резко раскрылась и медленно, словно о чем-то размышляя, пошла обратно.

Прошелестев по сухим кленовым листьям, сквозняк поднял невесомую пыль и бросил на последние три ступеньки лестницы под ноги замершей на пороге бара тени.

У окованной черненой медью двери ресторана «СТАРАЯ КРЕПОСТЬ» остановились высокий, сутуловатый мужчина и молодая красивая женщина с голубыми глазами навыкате и пунцовыми, чуть вывороченными губами на круглом, тщательно прорисованном лице.

- Вы чем-то напоминаете мне «Венеру», ну как, то бишь его... этот прерафаэлит, проклятый, черт бы его подрал!.. Э-э-эх! Вспомнил, Сандро Боттичелли. Можно я буду звать вас Венерой? - сказал Борис Тамплиер своей почти неотразимой спутнице, застегивая черное длинное пальто, когда они вышли из безмятежного в своей текучей асимметричности особняка с островерхой башней и отделанным изумрудной майоликой фасадом.

Мимо, по длинной прямой улице, поднимающейся к зыбкому силуэту городского кладбища, с жестким грохотом в клубах серо-желтой пыли промчался трамвай, и «Венера» ничего не расслышала, кроме: «...звать вас Венерой?»

- Нет, ты мне ответь: где мой сын? Подлец! Что ты с ним сделал?

Каркающие звуки невидимого скандала, мечущиеся по пустынной улице от дома к дому, смешались с громыханием удаляющегося трамвая и растворились в густеющем сумраке вечера.

- Здесь действительно подают кофе по-восточному? - Борис провел рукой по узкой лысине, зябко передернул плечами и расправил черный шелковый шарф, сбившийся под воротник пальто.

- Понимаете, Борис, когда я думаю... Нет, когда я чувствую, что мы во вселенной не одни, то мне становится радостно и бесконечно спокойно на душе, и хочется...

- Дорогая моя, даже если, как вы говорите, мы не одни во вселенной - в этом черном и бездонном квадрате мироздания... Замечательная метафора, не правда ли?! - Борис положил руку на плечо Венере и осторожно стал подбираться к мочке уха. - Надо будет обязательно запомнить. Так вот, если мы не одни в этой черной дыре, то мне кажется... Господи! Ч-черт возьми! Как темно на этой лестнице, - воскликнул Тамплиер, хватаясь за руку своей спутницы, застывшей в светящейся арке лестницы. - Может, хозяева бара хотят, чтобы посетители ломали здесь шеи?! А вдруг они вампиры и жаждут крови?! - и, сжав руку Венеры, зашептал: - За поворотом лестницы мелькнул колеблющийся свет, и неожиданно появился молодой элегантный, с легкой проседью в волосах человек с факелом в руках. Он оттеснил опешившего любовника, дав ему пинка под зад, а затем приблизился к очаровательной незнакомке, обнял сильной рукой за талию... У вас тонкая талия, восхитительная моя!.. И, мистически закатив глаза, прошептал: «О, божественная Венера! Один поцелуй, а дальше вечность!» Его лицо с мгновенно побагровевшими глазами склонилось над пухлыми губами зачарованной красавицы... Вдруг его челюсть выскочила и впилась в ее молочно-белую шею. Красотка в ужасе замахала руками под омерзительное захлебывающееся чавканье, и ее сиреневый, обескровленный трупик скатился по лестнице...

- А-а-а! - завизжала Венера и, вырвав руку, кинулась к выходу.

- Успокойтесь, моя дорогая! Это только мои фантазии. - Борис прижал ее дрожащую руку к груди. - Можно я буду звать вас Венерой? В вас есть что-то боттичеллиевское, светлое и неуловимое. Можно? Да?

- Вот вы писатель, и занимаетесь духовной деятельностью...

- Если бы это было так...

- Неужели вы не думаете о вечности? - спросила Венера, высвобождая руку, стиснутую Борисом.

- О вечности? Нет, думать о вечности, как, впрочем, и обо всем другом вообще не стоит, но в настоящее время я думаю лишь о том, как бы мне не сломать шею в этих потемках... Что?! Что это? О, боже, что-то коснулось меня! - вскрикнул Борис Тамплиер, и его глаза с отразившимся в них перекрестием рамы входной двери бара поползли из орбит.

- Кабаньи шкуры, - звонко рассмеялась Венера. - Ресторан охотничий, поэтому хозяин развесил по стенам лестницы кабаньи шкуры, а залы украсил портретами царей и великих полководцев! - и с неподдельной гордостью добавила: - И назвал один из залов в честь основателя города «Петровским».

- Конечно, без царей теперь нельзя. Срамно!.. А Петр, по-моему, и вовсе был неудачником, к тому же жестоким и непредсказуемым самодуром, закомплексовавшим великую нацию на долгие годы.

- Тамплиер? Что-то средневековое?

- Угу. Орден был такой. Рыцарский. Однако в пятницу 13 октября 1307 года Филипп Красивый, король Франции, приказал арестовать всех тамплиеров, богатенькие они были, вот его жаба и задавила. Почти шесть лет, он пытал их, но так ничего и не добился.

- Ужас какой!

- А денежки ордена «тю-тю». Кстати, отсюда и пошло: « Пятница, 13-ое».

- Как интересно!

- Вообще-то не очень. Всех рыцарей сожгли на костре, в том числе великого магистра ордена Жакоба де Моле. Между прочим, сожгли в день моего рождения, правда, лет этак на шестьсот пятьдесят пораньше, впрочем, к нашему рандеву этот факт никакого отношения не имеет.

- А это ваша настоящая фамилия или творческий псевдоним?

- Ой, не знаю.

- Заведение отменное! Место встреч элегантных и образованных людей, - поклонившись, но без лакейской угодливости, сказал в раскрывшуюся дверь коротконогий лысый хозяин в цветастой жилетке и белым полотенцем через руку. - Здесь можно увидеть интереснейших людей нашего королевства.

- Королевства?! Прекрасно! А кто это там, за столом, вот тот, маленький юркий человек с подергивающимся лицом, размахивающий руками?

- Герр Гофман, - загадочно поведя стрекозиными глазами, ответил хозяин.

- Гофман? Эрнест Теодор Амадей?..

- Да. Государственный советник юстиции Гофман.

Борис подошел к столику в темном углу, за которым сидел Гофман, и окинул того цепким взглядом. Ноги советника были прикрыты тяжелым зеленым пледом в коричневую клетку, из-под посеревшего от пыли черного фрака топорщилась несвежая манишка, залитая пуншем, а в руках беспрерывно кружилась тонкая дирижерская палочка.

Тамплиер осторожно присел на краешек свободного стула с высокой спинкой.

- Господин Гофман?

- О, я-а! Их бин Гофман, герр Герц.

- Ах, да... Понятно, - протянул писатель сквозь сжатые губы. - Как поживаете, герр Гофман?

- О, вундербар! - Эрнест Теодор Амадей подмигнул ему, и его рука с острой дирижерской палочкой пролетела над горящим пуншем в глиняной кружке.

- Вундербар?! То есть хорошо? - Увернувшись от порхающего перед глазами кончика палочки, Борис еще раз посмотрел на его закутанные пледом ноги.

- Карошо? Вас ист дас «карошо»?

- Ист вас... Тьфу, черт, гуд! Ауф видерзейн, герр Гофман.

Сизый дымок, расплываясь, поднимался кругами над узким горлышком чашки с кофе, прорисовывая, словно на фотографии лицо Гофмана, нервные подвижные губы которого беззвучно шевелились: «Болезни растерзали мое тело, но душа... Наши беды различны: у тебя избыток фантазии, меня же захлестывает действительность... Но дух мой парит над бренным телом!»

Борис Тамплиер резко обернулся и застыл с чашкой в руках: клетчатый плед медленно сползал со стула, но за столиком никого не было.

Выйдя из-за поворота лестницы на последние три ступеньки, писатель и его спутница увидели за перекрестием матовых стекол двери вытянутую прямую тень: та глубоко вздохнула, и дверь открылась.

В окружении неровных зеленых стен, под белым сводом потолка четко вырисовывались: полукруглая стойка бара из темного дерева, отполированная локтями, и три квадратных столика с горящими свечами в бронзовых подсвечниках и искусственными осенними листьями в голубых стеклянных вазочках. За ближним к двери столиком сидели два человека в одинаковых серых костюмах, белых рубашках и темно-синих галстуках с серебристыми звездочками и молча смотрели перед собой на пустые граненые стаканы.

«Как в музее восковых фигур», - мелькнуло в голове Бориса.

- Паноптикум?! - кивнул он в сторону неподвижных посетителей.

- Что? - не поняла Венера. - Уютно, не правда ли?

- Угу... Напоминает тюремную камеру, - усаживаясь на стул с высокой резной спинкой, скривился Борис.

- Зачем так мрачно, дорогой?!

- Извини, профессиональная привычка оказываться там, где грустно. Надо же чем-то подстегивать воображение.

Венера провела ладонью по его руке, лежащей на столе, а другой притянула голову Тамплиера и подставила для поцелуя чуть вытянутые губы.

- Поцелуй был долгим, но холодным, поэтому перейдем к горячему кофе, - хмыкнул писатель и расправил пальцем взлохмаченные поцелуем усы. - Шутка! Так о чем мы говорили?

- О театре, - обиженно надула губы его спутница и, распахнув пальто-пиджак, закинула ногу на ногу, пристально вглядываясь в его порыжевшие от возраста карие глаза: «Да, у меня красивые длинные ноги - полюбуйся! Посмотрим, как ты выкрутишься».

- О театре? Странно, мне показалось... Хорошо, можем поговорить и о театре. Лицедейство всегда было ремеслом людей второго сорта, не сумевших приспособиться к реальной действительности, поэтому ушедших в мир собственных и чужих фантазий, мир изощренный, но с бутафорскими страстями. Заклинания колдунов и шаманов, ритуальные танцы перед охотой на мамонта, передразнивание друг друга в перерывах между охотой и сбором хвороста для коммунальной пещеры создавали вокруг беспросветной и безрадостной жизни наших первобытных сородичей таинственную и мистическую атмосферу. Сейчас же никаких тайн и никакой мистики, все предельно ясно и понятно. Быть артистом даже престижно. Популярным, конечно. Слава, деньги, вселенские премии, звания, ежедневные интервью: «А что вы сегодня ели на обед? Как вы спали? Что вам снилось? Какие у вас отношения с Шэрон Стоун? А правда ли, что?..» - женщины гроздьями вешаются на шею... Или возьмем, к примеру, режиссера: сидит он на унитазе в ужасной ипохондрии, у него обыкновенный запор, и вдруг от острой боли в прямой кишке он придумывает жуткую заморочку, так называемый режиссерский ход: «По сцене должны летать голубые воздушные шарики, а актеры в страусиных перьях должны ходить на цыпочках и говорить напевным шепотом!» А если, ко всему прочему, неподкупные критики до этого сделали его великим, то шум, ор: «Гениально! Это эстетика двадцать первого века!» - и рассуждают, рассуждают...

- Ты огорчен, что бросил театр?

- Да нет. Каждому свое корыто, - выпятив нижнюю губу, вздохнул Борис, и свеча потухла.

Он достал из кармана черную зажигалку и хотел зажечь свечу, но Венера остановила его.

- Не надо! Твои глаза так горят в темноте... А почему ты сказал, что сегодняшний театр мертв?

Внезапно один из неподвижных посетителей за соседним столиком вскочил, с треском отодвинул стул, подошел к двери, дернул на себя и в дребезжании стекол крикнул в пустоту лестницы: «А первый гол Гуллит забил из офсайда», - закрыл дверь и вернулся на свое место.

- Нет, а если бы Протасов... Тогда да... - прошамкал толстыми губами второй, и оба замолкли.

Тамплиер вздрогнул, боязливо повел плечами, опустил глаза и наткнулся на острые коленки Венеры в черных ажурных чулках.

- О чем это я? Ах, да. Теперешний театр - это сиятельный покойник. Много блеска и шума, света и грохота, истошных шепотов и криков, как будто, если не вопить, как в коммунальной кухне, то никто не услышит и уж тем более не поймет их непреходящую духовную ценность!.. Слова, слова, ничего кроме слов! И муки деревянные!

- В дыму ты такой таинственный и еще более неотразимый в своей меланхолии, - выдыхая дым, прошептала Венера, неловко держа сигарету кончиками пальцев с блестящими зелеными ногтями.

«И почему все так быстро становятся моими «друзьями»? И всем всё сразу ясно! Ну, эта-то понятно чего добивается!» - проглатывая клубящийся дым, подумал писатель и хищно вонзил пальцы в коленку восторженной спутницы: та взвизгнула от испуга и, уронив сигарету на стол, инстинктивно запахнула пальто.

- Вот так всегда: попьють, насорют и уйдут, - сердито, но беззлобно бурчала тетя Маня, стирая со стола.

- Ты что, обалдел?! Что ты себе вообразил? Если я подставила губы для поцелуя, то... Да, я это сделала, потому что видела, как ты этого хотел!

- Я?.. Конечно. И честно хочу признаться, что сгораю от всепоглощающего желания обладать тобой целиком, так сказать, без остатка! Прости за откровенность!

- Не говори, пожалуйста, так громко. И еще: не делай грубых жестов, тебе это не идет. - Венера ласково заглянула ему в глаза. - Пусть это будет красиво, как... Как брызги шампанского!

- А ты сомневаешься? Зря. Ты в моем вкусе... и в боттичеллиевском тоже, - сказал Борис и подумал: «Пошла ты к черту, совсем с ума сошла!»

За соседним столиком с грохотом упал стул.

- А если бы Беланов забил пенальти?! - завопил один из паноптикума, тот, что бегал к двери: высокий и непомерно худой с массивным, чуть крючковатым носом и блеклыми глазами, завалившимися под морщинистый лоб.

- Да-а-а, тогда наши тово, ну, как ево, - пробулькал толстогубый и погладил себя голове, напоминавшей переспевшую редиску.

- Нет! - отрезал худой, поднял стул и сел, сложив перед собой руки.

- Красота... - задумчиво протянул писатель, теребя мочку уха. - А что такое красота?

- Красота это когда мужчина и женщина, например, мы с тобой... - начала Венера, но Тамплиер прервал ее.

- В греческом зале, в греческом зале... Приходите вы, моя обворожительная, на вернисаж какого-нибудь модного художника: торжественная атмосфера, вспышки блицев, медленное, замысловатое кружение по залу, воркующий обмен мнениями, оценивающие кивки - все чинно, изысканно, достойно. Но это кружение, как ни странно, имеет определенную траекторию. Вы, да и все другие, стремитесь попасть в таинственный уголок, а в этом уголке - «ню», то есть голая баба... Извините, портрет обнаженной женщины: фигура прелестная, лицо милое, роскошные каштановые волосы волнующим потоком спадают на грудь, грудь небольшая, но красивая и упругая, ну и так далее... Но странное дело, моя дорогая, вы не испытываете ничего, кроме чувства неудобства. С каменным лицом озираетесь вы по сторонам, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь увидел вашу улыбку или... не суть важно. «Как она могла?! - думаете вы. - Ведь наверняка что-то было с художником! Художники народ простодушный, им помимо эстетики натуру подавай, отнюдь не для эстетических удовольствий!» А если это, не дай бог, ваша знакомая? Что вы подумаете или скажете, даже предугадывать не берусь. На самом же деле вы бесконечно завидуете ей.

- Вы не правы! Или хотите меня обидеть?

- Да прав я! Потому что она смогла, а вы нет! У мужчин все гораздо проще: их испокон века одолевает плотское вожделение, и никакой эстетики. Вот в средние века, когда люди жили плохо, еле концы с концами сводили, утопали в грязи и мракобесии, свирепствовала инквизиция, по крайней мере, так утверждают наши учебники истории, и вдруг появляется «Спящая Венера» Джорджоне. Вы смотрите на прекрасное обнаженное тело, и согревающая радость обволакивает вас, и, заметьте, ничего плотского, только благостная умиротворенность. Ведь прекрасное, наверное, не в том, чтобы о нем говорить... Да и как словами передать озарение художника, изливающееся с холста в вашу душу.

- Ты знаешь, я чувствую, как...

- Тот, кто знает, не говорит, тот, кто говорит, не знает. Это Лао-Цзы. Или представьте, чувствительная моя, такую ситуацию: город окружили враги, он неминуемо погибнет в огне и крови... Но одна из горожанок на свой страх и риск пробирается в лагерь осаждающих, отдается всем кому попало до тех пор, пока ее не замечает полководец. И вот, когда утомленный и истерзанный страстными ласками он засыпает, она отрубает ему голову и с чувством, как мы любим говорить, исполненного долга возвращается в родной город. Горожане ликуют, а враги в страхе разбегаются.

- Ужас! Вот у нас в городе недавно произошел случай: женщина забыла закрыть окно, а когда она с полдороги вернулась, то там оказался вор. Он не только обокрал квартиру, но и заставил ее... Ну, ты понимаешь, о чем я говорю.

- Прекрасный экземпляр! - перебил спутницу Тамплиер, рассматривая идущую навстречу тощую девицу с ярко раскрашенным лицом и всклокоченными серо-черными волосами, перехваченными фиолетовым платком. - Вот прекраснейший пример современной девственницы: ноги длинные, чуть прикрыты юбкой, черные чулки, лицо нарисованное.

Он остановился, его щека нервно дернулась.

Проходившая мимо девица инстинктивно почувствовала, что на нее обратили внимание, резко развернулась и на мгновение застыла, оценивая с ног до головы сначала Бориса Тамплиера, а затем его спутницу.

- Здравствуйте, самая красивая! - Писатель вытянулся в струнку и, поднеся руку к лысой голове, отдал честь. - Супер!

Явно польщенная грубым комплиментом, девица откровенно вплотную прошла мимо него, играя острым язычком по приоткрытым блестящим губам, обдавая его удушающим ароматом терпких духов и, неумело виляя тощенькой задницей в кожаной юбке с молнией во всю длину, направилась по полукружью кирпичной стены, минуя старинную пушку в деревянном лафете, к окованной двери «СТАРОЙ КРЕПОСТИ».

- И заметьте, милочка, - причмокнул Тамплиер, когда девица исчезла за дверью, - что ничего, кроме желания уединиться в укромном уголке и слиться с ней в скотском угаре, сия великая «девственница» не вызывает.

- Извините, Борис, вы говорите пошлости.

- Красота и пошлость всегда рядом. Ведь, что такое пошлость - это все то, что фальшиво многозначительно, фальшиво умно, фальшиво красиво... А грань между фальшью и правдой очень зыбка. Пошло написать портрет современной натруженной и усталой женщины с отрубленной головой какого-нибудь маршала, но в то же время давным-давно написана тем же Джорджоне «Юдифь». А размышления о современной «девственнице», скрывшейся в этом увеселительном заведении - обыкновенная, ни чем неприкрытая правда и, следовательно, они, то есть размышления, не могут быть пошлостью, моя милая Венера. В средние века люди были молоды, и им было небезразлично, кому достанется их душа: Богу или дьяволу, поэтому они стремились писать картины с чистой, незамутненной грехами душой, ибо считали, что искусство - дар Божий, данный во спасение души...

Мимо городского театра - маленького и аккуратненького здания начала прошлого века, похожего на забавную разукрашенную игрушку, пробившись сквозь сгрудившуюся толпу, прошла женщина в черном с перекошенным внутренней тревогой лицом.

- Вы не видели моего сына?.. Подлец, что он с ним сделал!..

Где-то далеко по нарастающей заколотили старые литавры, отчего по зову могучего инстинкта залаяли и завыли собаки во всей округе, и в кульминационный момент полного слияния барабанного боя с собачьим воем вдруг все окна театра ярко вспыхнули, двери парадного входа распахнулись, и из глубины фойе, маршируя, вышли солдаты в голубых вылинявших камзолах и черных треуголках с облезшими кокардами и остановились на верхней площадке, взяв «на караул» бутафорские ружья.

Окружавшая театр толпа рявкнула и завизжала от восторга, будто на улице задавили свинью. Здание театра окутали клубы разноцветного дыма, на крыше заметались прожекторы, ослепляя толпу зрителей своим полоумным танцем.

И вдруг все стихло.

На ступеньки под мерные удары барабана вышел актер в белом парике с вздернутой вверх тонкой косичкой и расшитом блестками черном камзоле с голубой лентой через плечо. Мутным, невидящим взором он обвел толпу и раскрыл черную бархатную папку с золотым двуглавым орлом:

- Лета одна тысяча семьсот восемнадцатого, октября в двадцать седьмой день...

- Сегодня - тридцатое! - проблеял из зачарованной толпы одинокий голос, но актер, не поднимая головы, продолжил:

- ... по указу великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича всея Великая и Малыя и Белыя России самодержца генерал-полицмейстеру Санкт-Петербурга графу Девиеру, указали мы, великий государь, учинить в столице нашей ассамблеи. Ассамблея - слово французское, которого в русском языке одним словом выразить невозможно, но обстоятельно сказать: вольное, в котором доме собрание или съезд делается не только для забавы, но и для дела, ибо тут может друг друга видеть, о всякой нужде переговорить, также слышать, что где делается, при том и забава. А каким образом оные ассамблеи отправлять, то определяется представлением ныне, пока в обычай не войдет.

Изображавший царского сановника актер еще раз многозначительно посмотрел по сторонам и чинно, стараясь не расплескать свое достоинство, удалился. За ним, отбивая шаг, ретировался и потешный караул.

Толпа повизгивая, покряхтывая, сдавливая друг друга, ринулась за ними.

- Для полного комплекта не хватает только въезжающего верхом на черном муле Лао-Цзы с «Дао де дзином» под мышкой... Нет, в этом я участвовать не хочу... «Лиловый вечер просочился сквозь пелену серых облаков и пал на театральную площадь, но оранжевый свет уличных фонарей разметал его, и гости театральной ассамблеи молчаливым потоком...» Неплохое начало для репортажа?

- Загадочно... Лиловый вечер... Что-то мистическое?!

- Лиловый цвет - дьявольский, а моя многозначительность обыкновенная пошлость, как, впрочем, и все вокруг. В любви и искусстве главное - увертюра!

Борис поставил выпитую чашечку кофе на стойку бара и вышел.

Догорая, свеча ярко вспыхнула.

- Может быть, еще кофе? - стоя на ступеньках лестницы и смотря вверх, растерянно спросила его спутница.

В матовых стеклах закрывающейся двери расплылась ее фигура, а голос из темного туннеля лестницы пробурчал что-то невнятное.

Ореол пламени, сопровождавший его в полете по длинному темному бульвару, упал на обезглавленную кладбищенскую колокольню из почерневшего от влаги кирпича...

«Прости и прощай!» - пронесся отчаянный возглас и растаял в раскрывшейся бездне небесного купола.

Мерцающее пурпурное лицо внимательно вглядывалось в панораму ночного Мадрида, ища пристанища для отдыха, ибо после умопомрачительного полета сквозь звездную бездну он чувствовал, что силы его иссякают.

«Прежде всего, надо остыть, - подумал он, исследуя водные пространства города. - «Фонтан Нептуна» на площади Де Кановас дель Кастильо, пожалуй, самое подходящее место: хорошо освещено и недалеко от королевского дворца».

Однако мимолетное расслабление и не совсем точный расчет спирали спуска привели к тому, что, пролетев сквозь трезубец и мимо огромных пустых глаз античного бога, он ударился о его мощную грудь и упал в фонтан.

«Нет, выныривать сразу не буду... Отлежусь в холодке, очухаюсь, а потом...»

Сквозь черную воду он слышал, как вздыбились и заржали кони в колеснице, но трезубец сердитого бога моментально вонзился в их крупы, и, когда его остывшее пурпурное лицо появилось на поверхности, они лишь недовольно зафыркали.

«Да, определенно, шаровидная форма существования имеет очевидные преимущества перед всеми другими: во-первых, она предполагает бесконечное движение, - рассуждал он, прокатываясь по окружности фонтана, запечатлевая в памяти грозную мощь мраморного бога, - во-вторых, можно двигаться в любом мыслимом направлении, и, в-третьих, эта форма позволяет выкрутиться из самых сложных ситуаций...»

Выпав на зеленую стриженую травку, он поежился от пробравшего его озноба и раскатал перед собой свернутую в трубочку карту Мадрида.

«Нет ничего лучше Гран Виа, по крайней мере, в Мадриде, для него он составляет все, это единственное место, где показываются люди не по необходимости, а в силу неосознанных желаний; впрочем, в любой столице мира есть такие места: в Нью-Йорке - Бродвей, в Петербурге - Невский проспект, в Париже - Елисейские поля, однако наикратчайший путь к Королевском дворцу «Паласио Реал» по Сан Иеронимо, через Пуэрте дель Соль и дальше по калле Майор...» - молча рассуждал он и катился по улицам нехотя отошедшего ко сну Мадрида, не обращая внимания на редких прохожих, одинокие тени которых скользили по стенам темных домов, едва не доставая головами скрюченных крыш.

Наконец, он добрался до пушек у парадного подъезда дворца «Паласио Реал» и попытался отыскать неприметное место в пирамиде ядер, но та вдруг с глухим рокотом раскатилась, и изумленный национальный гвардеец пальнул в воздух.

Через мгновение рядом с ним, гремя длинной саблей, появился дежурный караульный офицер. Узнав причину выстрела, он сквозь зубы беззлобно выругался, отдал приказ заново собрать пирамиду и, тихо насвистывая, удалился.

Молча снося насмешки заспанных товарищей, Хосе Луис Чека, так звали провинившегося гвардейца, собрал ядра в пирамиду и водрузил на вершину пурпурного пришельца.

«И почему мне так не везет?! - вдыхая благоухающий испанский воздух, думал пришелец, вспоминая сверкающий в лучах прожекторов фонтан на площади Де Кановас дель Кастильо и фыркающих лошадей, недовольно косящих на него глаза. - Хорошо бы завтра попасть в Сан-Суси или в Букингемский дворец в Лондоне, к гвардейцам в красных мундирах и высоких медвежьих шапках, надвинутых на глаза, хотя в Англии очень неустойчивая погода и сыро...»

Дождь бесшумными струями стекал по запыленным окнам.

Закатное солнце прорвало в бесконечной пелене облаков дыру, расцветив оранжевыми пятнами белую раму высокого окна пустой мастерской, посредине которой стоял одинокий ободранный письменный стол, накрытый пожелтевшей газетой.

Согнувшись, почти распластавшись по холодному камню подоконника, подперев голову кулаками, сидел Вадим Пилигрим и смотрел в размываемую дождем серую даль.

Перед ним лежал сложенный пополам листок бумаги, исписанный мелкими небрежными строчками, перечеркнутый ускользающей тенью крестовины окна.

Вадим встал, медленно прошел по диагонали свою мастерскую и вдруг стремительно вернулся к окну, схватил листок и приколол его черной пластмассовой кнопкой к высокой белой стене.

Хлопнула дверь, листок взлетел и плавно опустился...

«Идет страшный дождь...

И жители города скоро будут плавать по улицам на лодках, но уважаемый всеми господин Ландрин не согласится на это ни за что, и вовсе и не из страха утонуть, а из врожденной боязни сделать что-нибудь необычное...

Нет, и это не то...

С тех пор, как я сочиняю, заботы исчезают сами собой, а с ними и весь мир... Ведь здесь в моей башне рождается другой мир, иная реальность...»*

Гулкие шаги Пилигрима замерли на крутой металлической лестнице, послышалось позвякивание ключей, хрустнул замок, пронзительно скрипнула дверь...

Утренний сумеречный туман вперемешку с водянистой пылью окутал Вадима, унизывая блестящими бисеринками капель его чуть продолговатое лицо с небольшой, но окладистой бородой.

- Идти? Да, непременно, - застегивая наглухо серое пальто, пробормотал он, сжал кулаки и, борясь с сырым ознобом, растаял в тумане.

Пилигрим шел на ощупь, не видя даже вытянутых вперед рук.

Вокруг него в сонном плеске воды, достигшей колен, переливались призрачные, почти осязаемые тени, и вдруг вдалеке он увидел едва различимые язычки пламени, услышал дрожащий говор и остановился, нервно передернул плечами, опасливо огляделся и пошел к костру.

- Остановись! - шепнул ему на ухо неведомый голос.

И костер с окружавшими его мерцающими тенями, удаляясь, быстро исчез в тумане.

«Кто меня остановил? Зачем?» - с покорным отчаянием подумал он, закрыл глаза и вытер подрагивающими ладонями лоснящееся от пота и сырости лицо.

Две узкие руки с тонкими длинными пальцами осторожно легли ему на плечи и, скрестившись на груди, неожиданно сдавили шею.

Сморщившееся от удушья лицо Вадима налилось кровью и побагровело, крупные желтоватые зубы, обнажившись в зверином оскале, закусили нижнюю губу, и он, разрывая цепкие объятья, резко повернулся.

- Милый, что с тобой? - Перед ним стояла высокая красивая женщина в черном пальто и черной копной вьющихся волос, перехваченной фиолетовым платком с блестками. - Почему ты остановился? Пойдем.

Вадим покрутил головой, разминая ноющую шею, и вложил ладонь в ее протянутую руку.

Клочья тумана, озаренные серыми отсветами темной квадратной дыры, мрачно плыли над вскипающей под их ногами водой.

На лестничной площадке у круглой ржавой трубы мусоропровода Пилигрим нашел обломок разбитого зеркала, поднял его и посмотрел на свое отражение.

Отбитый угол зеркала срезал подбородок, и все же он попытался вписать себя в этот обломок, но только серое, в мелкий рубчик пальто и беспокойные руки отражались в поблекшей от старости серебристой пластинке.

Беззвучно выругавшись, Вадим запустил ее в открытое окно, и зеркало с тугим скрежетом скрылось в оранжевых подпалинах мутного неба.

По грязным светло-коричневым стенам проскользнул тусклый зайчик, уносящий его с собой.

Поднявшись с колен, он огляделся, хрипло сплюнул и, не разбирая дороги, пошел по высоким бордовым кустам.

Руки машинально раздвигали упругие, извивающиеся прутья, они хлестали его по лицу и рукам, вычерчивая на них красные беспорядочные полосы.

Внезапно заросли жестоких кустов оборвались у белокаменной стены в коричневых набухших разводах и порыжевшим мхом в швах обнажившейся кладки.

«Боже мой, как болит спина!» - прошептал он, закрыл глаза и сполз по стене, неуклюже повернувшись на корточках.

Над ним порхнула крыльями невидимая птица, и в сложенные на груди руки, в раскрытые ладони опустилось тепло.

Вздрогнули намокшие ресницы, медленно поднялись усталые веки: «Как органная прелюдия...» - подумал Пилигрим, смотря на колышущуюся чащобу кустов, осторожно встал и, держа в ладонях обретенное тепло, пошел вдоль стены.

Через несколько шагов он наткнулся на холодное осеннее солнце...

«Изодранный ржавый лист в лохмотьях зеленой краски раскачивается над запотевшей разбитой иконой, вделанной в белокаменную кладку ворот, покрытую мерцающей изморозью.

Сквозь полукруглую арку окованных райскими цветами ворот, надвигается огромное почерневшее от влаги дерево с обломанной корой.

Всходящее, размытое туманом желтое солнце застревает в его голых коряжистых ветвях.

Последний пожухлый лист срывается с вершины дерева и, кружась в долгой спирали, падает к его подножию.

Лист проплывает по луже, и в замкнутом круге появляется лицо юной девушки со светящимися синими глазами, тонким носом, выпуклыми губами в блестящих трещинках и матово-белым лбом в струящемся обрамлении льняных волос. Она дует на зажатую в руке горящую свечу, та гаснет, и лицо пропадает в холодной луже, выстеленной желтыми в коричневых пятнах листьями, и только сизый дымок летит над водой и тает.

Маленькие напряженные пальцы отталкивают пятку от стылой земли, и длинная нога в искрящихся капельках росы появляется в разрезе рубашки из грубой серой ткани.

Подрагивающие пальцы выстукивают на бедре неведомую мелодию.

В трепетном дыхании вздымается грудь, и оловянный крестик взлетает и падает.

В сокровенном признании нежно шелестят губы, но обращенный к свету всходящего солнца профиль исчезает в распушившихся волосах склоненной головы.

Ореол бледного солнечного света окружает ее голову, девушка поворачивается и идет, осторожно ступая по росистому ковру разноцветных листьев, но туман обволакивает ее стройную фигуру, и она исчезает.

Из невидимого плеска близкой воды возникает бордовый куст. За ним по щиколотку в воде стоит девушка, она резко сгибается, подхватывает намокшие полы рубашки, похожей на балахон, скидывает ее и бросается в гладкую воду.

В стелющемся над дремлющей рекой сиреневом тумане мелькнули ее чуть прищуренные синие глаза, тихим звонким смехом растаяв в переливающейся мути.

В прозрачной холодной воде колышутся буро-зеленые водоросли, нежно касаясь ее струящегося тела.

Перистые клочья рассеявшегося тумана проплывают над ней, и растягиваемые течением реки круги расходятся над одинокими водорослями.

Девушка стоит в облепившей мокрое тело рубашке на самом краю высокого глинистого берега, ее лицо заливает пламенеющий свет взошедшего солнца...

Внезапный порыв ветра подхватывает ее волосы, и они устремляются к солнцу, она вытягивает вперед руки, встает на носки и летит...»

Вадим Пилигрим осторожно взял желтое солнце, застрявшее в коряжистых ветвях огромного дерева, вышитого на кожаной куртке, и повернул к себе...

На него смотрели два голубых глаза, испуганно захлопавшие над нарисованными красно-лиловыми губами.

- Ты кто?

- Я?.. Пилигрим.

- Странник, что ли?

- Нет. Фамилия такая.

- А-а...

Почувствовав, что дверь в его белую башню закрывается, Вадим обернулся.

Дверь без скрипа закрылась.

Он сделал отчаянный шаг вперед: плескавшаяся у ног вода вдруг расступилась, и он полетел вниз в черную раскручивающуюся воронку...

Через мгновение вода отхлынула от двери, и слабый ветерок зашуршал пылью по растрескавшемуся асфальту.

- Черт побери! Понаставили тумб посредине тротуара! - согнувшись от неожиданного удара, выругался Борис Тамплиер.

- Это не тумба, это солнечные часы.

- Они и ночью показывают время? Так сказать, отраженным светом или, быть может, отраженное время? - В темноте прорисовался силуэт писателя, смотрящего на прячущуюся в черные облака луну. - Интересная мысль... Надо запомнить. Могли бы, между прочим, на ночь и убирать, так ведь и шею сломать недолго.

- Зачем? А утром опять ставить? Да и потом они уже сто пятьдесят лет здесь стоят, и никто ничего себе не сломал.

- Кстати, ты что-то говорила про эту улицу. Как-как она называется?

- Улица Третьего Интернационала, бывшая Греческая...

- Понятно. Поступили интернационально, в духе времени, если была Греческая, то должна обязательно стать Третьего Интернационала! Прекрасно!

- А в том доме умер Александр Первый, хотя есть предположение... Смотри, опять эта женщина!

Борис оглянулся: из-за толстой рекламной тумбы в шуршании обрывков афиш появилось бледное лицо женщины в черном.

- Вы не видели моего сына? Я родила Мессию! Подлец, что он с ним сделал!

Подхватив застывшего в изумлении писателя, Венера потащила его в кромешную тьму: беспорядочный скрип ткани, судорожный вздох на мгновение прервали истечение тишины опустившейся ночи.

- Куда? Куда ты меня ведешь, прекрасная незнакомка?.. «И каждый вечер в час назначенный, Иль это только снится мне? Девичий стан шелками схваченный, В туманном движется окне...»

- Осторожнее, здесь начинается лестница...

- «И медленно, пройдя меж пьяными...» К сожалению, в этом городе законы природы не действуют. М-да...

У стойки бара, в углу, у зеленой неровной стены, сидел на высоком стуле Джестер и спокойно, маленькими глоточками пил третью чашку кофе.

- Эх! Если бы Беланов забил пенальти! - воскликнул беспокойный экспонат паноптикума, сокрушенно покачал головой и, уткнувшись в лежащие на столике руки, зарыдал навзрыд.

- Да-а-а, - протянул его шамкающий сосед, - но Ван Бастен, это, конечно, класс!..

Допив третью чашку кофе, Джестер поставил ее перед собой: по дну чашки, словно лава извергающегося вулкана, расползалась кофейная гуща.

Резко оттолкнувшись руками, Вадим выскочил на поверхность воды, сделал один, второй гребок и почувствовал, как колени уперлись в мягкое дно.

В тишине, одурманивающей тошнотным запахом преющих водорослей, он выбрался на небольшую отмель и, борясь с головокружением, лег на спину, закрыл глаза и, пытаясь утихомирить озноб, стал скручивать с шеи мокрый шарф.

Пронзительный голубой свет прорезал его закрытые веки.

Приподняв голову, Вадим увидел в колеблющемся лунном свете реющее над крутым берегом с темными силуэтами домов рваное полотнище пурпурного облака. Оно надвигалось на него, превращаясь в черную зловещую тучу.

«Нет исцеления от желаний, нет исцеления от пытки неудовлетворенной страсти иного, как только непоколебимое устремление внутреннего взора на то, что незримо и безмолвно. Человек должен победить страх перед своей высшей природой... Истинная жизнь человека основана на соединении с Высшим духом», - вставая, подумал Пилигрим, расстегнул пальто и пошел навстречу грозе.

Мерзкие холодные струи дождя резали его лицо, освещаемое далекими вспышками последней осенней грозы.

- Смотри! Ой, я боюсь! - завизжала спутница Бориса.

Он вскочил с пожухлой травы и посмотрел на море: в безжизненно голубом свете вылетевшей из облаков луны по начинавшей клокотать поверхности моря шел человек.

- И ученики, увидевши Его, идущего по морю, встревожились и говорили: это призрак, и от страха вскричали! - воскликнул Борис Тамплиер, его спутница с протяжным стоном сползла на песок и зарыдала.

Бесконечно гремел гром, лезвия молний пронзали пространство вокруг Вадима. Гроза разрасталась, но он ушел, не обращая внимания на ее неистовство.

- Вадим?! Вадимушка! - радостно закричал перепуганный Борис, нагнулся и поднял зареванную Венеру.

- Вадим, привет! Ты напугал нас! Как ты здесь оказался? - Тамплиер схватил подошедшего за борт пальто и обнял, похлопывая по спине. - Эта дама любезно согласилась сопровождать меня в моем путешествии. Она умная, мужественная женщина. Ее зовут... Э, простите! Вас, кажется, зовут...

- Елена Прекрасная.

- Елена Прекрасная? - изумленно вскинул брови Борис.

- Да. Елена Романовна Прекрасная, - сказала она и протянула подрагивающую руку Пилигриму.

- Кому ты протянул руку? - спросил Борис стоящего рядом Вадима.

- Никому...

- А куда ты идешь?

- Не знаю, - чуть слышно ответил Вадим, смотря на раскачивающуюся в сонном коричневом прибое большую дохлую рыбу.

- Уже утро, и я безумно хочу спать, ты как хочешь, а я иду в гостиницу. - Писатель зябко передернул плечами от пробирающего до костей сырого холодка.

Но Пилигрим уже шел, отпечатывая тяжелые шаги в мокром песке, навстречу размытому утренним маревом солнцу, и Тамплиер смотрел ему вслед до тех пор, пока тот не растаял в солнечном мареве.

- Вот так всегда: попьють, насорють и уйдуть, - недовольно бурчала тетя Маня, стирая со стола хлебные крошки и липкие подтеки, в которых тускло отражался серый свет наступающего дня.

Сложив грязную посуду на поднос, она поднесла его к стойке и с грохотом поставила.

«Разрушительный ураган «Джоанна» обрушился на западное побережье Центральной Америки, - вдруг заверещал скомканным голосом спрятанный за бутылками радиоприемник. - Скорость ветра в эпицентре достигает двухсот пятидесяти километров в час. По поступившим сведениям: сорок три человека погибли, сто сорок пропали без вести, около десяти тысяч остались без крова...»

Шаркая стоптанными тапочками, тетя Маня подошла к Джестеру и стала смахивать с него пыль, но он вдруг поднял голову.

- А я, грешным делом, думала, ты спишь... Вот ответь мне, мил-человек, в какой раз я тебя вижу, а ты все не спишь по ночам. Почему?

- Ну, вот и чудесно! Новый день твоей жизни начался, можно идти спать, - окончательно очнувшись, вслух проговорил Джестер, повернулся и посмотрел прямо перед собой в зеркало.

Однако вместо своего отражения увидел огромный карий глаз, в центре которого желтела, медленно разрастаясь, яркая звезда.

«А почему все-таки Сатурн?» - подумал он.

Пошел снег мелкий, долгий и колючий. Разноцветный ковер осенних