Киносценарии, синопсисы и заявки

*

- Тс-сс! - приложив палец к губам, проскрипел Фёдор в приоткрытое окно подошедшему охраннику банка, поигрывающему резиновой дубинкой, и кивнул на спящую на заднем сиденье Викторию.

- Ну ты, наглый, целую ночь здесь торчишь... - Заметив спящую охранник осекся и понимающе осадил себя растопыренной ладонью. - Понял, не дурак. Извини.

- Командир, кофейку не сообразишь? - высунувшись, сдавленным шепотом крикнул Ландрин развернувшемуся охраннику, усатому, кряжистому мужику, лет пятидесяти, одетому в черно-коричневую камуфляжную форму. - Чашечку? Для дамы. А?

- «Нескафе» подойдет?

- Спрашиваешь.

- Спит красавица и видит сны. - Глянув в зеркало на что-то пробормотавшую Викторию, Фёдор пригладил волосы и положил руки на руль.

Охранник с термосом и двумя пластиковыми чашечками вернулся буквально через какую-то минуту.

- Спасибо, командир, век не забуду.

Но охранник ничего не ответил, а лишь хитро подмигнул и поковылял к подъезду банка, под стеклянным козырьком которого стоял его нескладно огромный напарник.

- Ай-яй-иэ-ха, - протяжно зевнула Виктория.

- Доброе утро, мадемуазель.

- Мадам.

- Пардон.

- Это что?

- Кофе в постель.

- О, чудесно!

- Да, Викки, надо признаться, ты - удивительная женщина. Редкая женщина с утра радуется жизни. Вы ведь создания исключительно ночные.

- Что-нибудь было? - Виктория испуганно оглядела себя.

- Разомнемся?

- Да, не мешало бы.

Ландрин помог Виктории, боявшейся расплескать кофе, выйти из машины, и они побрели вдоль чугунной ограды сизеющего в глубине графского дворца.

- Так что-то было? - допив кофе, повторила вопрос Виктория и запустила скомканную чашку в парк.

- А муж у нас жуткий деспот?

- Он на Мальте.

- Чужеземец или прячется?

- Его сегодня принимают в мальтийский орден.

- Крутой!

- Круче не бывает. Ты не ответил? Было что-то?

- Нет, естественно. К твоему сожалению, я вышел из того возраста, когда место для проявлений первородных инстинктов не имеет значения. Я испорчен комфортом.

- Вы расстались? - скользнув взглядом по сумраку парадной лестницы дворца, спросила Виктория и инстинктивно втянула голову в плечи.

- Все гораздо проще - мы не сходились.

- Но?

- Но до тех пор, пока любовь живет в воображении, ничего не заканчивается.

- Иными словами, ничто не кончается до тех пор, пока не кончается совсем.

- Прискорбно, но верно.

Дойдя до церкви, они, не сговариваясь, повернули назад и некоторое время шли молча.

- Куда вас отвезти, мадам? - Распахнув дверь машины, Фёдор застыл в подобострастном поклоне.

- В Кусково.

- Что так?

- Машину надо забрать.

- И что у нас за авто?

- Красная «Альфа-Ромео».

- Красиво жить не запретишь. Платье в тон есть? И шубка, конечно?

- Завидовать вредно.

- К сожалению, я абсолютно лишен, вернее, давно избавился от подобных страстей.

Захлопнув дверь, Фёдор шагнул было на мостовую, но вдруг остановился, нервно повел головой и подошел к ограде.

Не спуская изумленно-презрительного взгляда со спины вцепившегося в холодные прутья Ландрина, Виктория вышла из машины и, обняв его за талию, положила голову на плечо.

- В чем дело?

- Я так люблю влюбленных... Мне так хорошо.

- Мне тоже... - Рассеянный взгляд Виктории скользнул по парку, и на зыбкой кромке пелены тумана, растекающегося по парадной лестнице, она увидела парня из ночного видения, бережно прижимавшего к себе девушку.

Ошеломленная, она попятилась к машине и чуть было не упала, наткнувшись на капот.

- Так это был не сон?

- Не важно, что это было, важно, что это случилось, - осторожно усаживая ее, сказал Фёдор.

- Но мне показалось...

- Без магии, мадам, в искусстве нельзя, иначе оно превратится в пошлую имитацию нашей примитивной жизни. Но стоит в порыве «праведного негодования» крикнуть, как великий и ужасный Станиславский: «Не верю!» - и они исчезнут.

- Не верю! - крикнула Виктория, и целующиеся на спине льва влюбленные, обратившись в маленькое переливающееся облачко, растаяли.

- Что и требовалось доказать.

- Боже мой, ты и впрямь чародей.

- Неприкаянный чародей.

- Но ты обманул меня, это была твоя, а не чужая фантазия.

- Когда-то, в отчаянной юности, я брел под огромной желтой луной по берегу шепчущего глупости моря и вдыхал аромат ее распушившихся волос, а утром она бесследно исчезла, постаравшись стереть свой образ из моего воображения.

- Первая любовь?

- У всех бывает первая любовь, но редко у кого она бывает последней. Поехали, через два часа у меня очень сложная репетиция.

- Поехали. - Виктория закурила и, пока Фёдор разворачивался, как бы исподволь поглядывала на дворец. - И все-таки я не совсем поняла, что ты говорил о современных тенденциях драматургии.

- По-моему, мы говорили главным образом о сексе.

- Да, но применительно к театру.

- Видишь ли, с одной стороны, секс сейчас единственная вещь, которая быстро и без труда доходит до любых мозгов, а с другой, секс - пусть основной и весьма увлекательный, но все же инстинкт. Подлинное же чувство - это упоительная игра воображения, почитавшаяся раньше, в незапамятные времена, как не менее сладостное наслаждение, чем обыденное сплетение тел.

- Классная тёлка! - хмыкнул усатый охранник, когда золотистая «Дэу», набирая скорость, проехала мимо подъезда банка.

*

«Аппетитная попка. А ножки, полный улет!» - подумал Герман, провожая увлажнившимся взглядом молоденькую медсестру, которая, словно почувствовав этот взгляд, обернулась, по-детски улыбнулась и, неумело вильнув бедрами, зашла в процедурную.

После того, как Герман привез из Кусково бездыханное тело Лауры, а верить в то, что она умерла он отказывался, несмотря на объективную картину случившегося, да и что-то, прежде всего тихая улыбка на тонких губах, смущало его в спокойном облике красавицы-подруги, - приехав из Кусково, он отзвонил в отдел и сообщил Алексею Цокуру, что в интересах следствия остается в клинике, чтобы, так сказать, по горячим следам сделать вскрытие потерпевшей и утром ознакомить следственную группу с его результатами.

Не встретив возражений, он вместо того чтобы приступить к исполнению обещанного, поднялся на третий этаж в травматологию, разбудил однокурсника по мединституту Вовчика Вечерковского, тоже дежурившего этой ночью, выпросил у того спирта, не разводя, выпил за упокой души безвременно ушедшей в иную реальность подруги и отправился спать в пустующий бокс, попросив разбудить его не позже восьми.

- Надо было тебе стать нормальным врачом, - выпроваживая его из ординаторской, сказал Вовчик.

- Живые меня пугают, - горестно всплеснул руками Герман и чуть слышно добавил: - И мертвые тоже.

Проснувшись утром, он, не открывая глаз, прокрутил в голове произошедшее ночью, снова почувствовал, как ужас конвульсивной дрожью разливается по его мощному телу, вскочил, окунул лицо в холодную воду и, отфыркиваясь, вышел в коридор, где ему и попалась на глаза юная медсестра.

Проходя мимо, Герман заглянув в процедурную, но никого не увидел.

- Жаль, - пробормотал он, - положительные эмоции мне бы сейчас не помешали...

И, будто спохватившись, подумал: «Какое же ты животное, Брин!» Прозвище «Брин» настолько прочно приклеилось к нему, что он и сам редко вспоминал о своем имени.

Однако когда Герман вошел в лифт, восхитившее его своими формами юное создание впорхнуло в кабину и невинно уставилось на него.

- Извините, барышня...

- Юля.

- Очень приятно. Герман Василич. Но лучше - Брин, от фамилии Обрин. Вниз?

- Угу, в приемный покой, - улыбнулась девушка.

- Тогда, надеюсь, вы не будете «против», если сначала мы спустимся в мою скромную обитель?

Двери, передернув кабину, со скрежетом закрылись.

- Вы из кардиологии?

- Нет, я специалист в области более эфемерных материй, отделяющих нашу жизнь от блистательного небытия.

- Чего?

- Иными словами, я - главный режиссер анатомического театра.

- Это морг, что ли?

- Фи, моя прелесть, это чересчур обыденно и даже вульгарно. - Герман обнял девушку за талию и попытался поцеловать, но та, залившись краской, отпрянула, а настаивать он не стал. - Между прочим, в средние века препарирование мертвой плоти считалось величайшим искусством. Наравне с живописью и поэзией.

- Ненавижу мертвецов!

Содрогнувшись, лифт остановился.

Герман вышел и, придержав рукой дверь, вытянутыми трубочкой губами пару раз чмокнул воздух.

- Вы восхитительны, моя курочка, и вам пора на вертел.

Вдруг кто-то грубо оттолкнул его.

Герман отлетел в сторону, а когда выпрямился и шагнул к закрывающемуся лифту с твердым намерением нелицеприятно ответить обидчику, то за спиной явно перепуганной медсестры увидел бледное лицо женщины с сияющими глазами.

- Лаура? Ты куда?

Опомнившись, он широченными прыжками миновал темную лестницу, стремительно, но в рамках приличия, пересек пустой приемный покой и, запыхавшись, вылетел на сырую липовую аллею, ведущую к выезду из клиники, - никого, только скребущий по сердцу шорох опавших листьев.

- Уехала навсегда. Твоя «крыша».

*

- Василич, что с тобой?

- А что со мной? - пуская в потолок кольца дыма, удивился Герман, сидевший в своей бледно-голубой, похожей на пенал, каморке на боковом стуле у обшарпанного письменного стола, накрытого зеленоватым стеклом.

- На тебе лица нет, - разогнав дымное облако, Алексей лукаво подмигнул подперевшему косяк Владу и плюхнулся на кушетку напротив Обрина.

- Не знаю, с утра вроде бы надевал.

- Слушай, может, вызовем другого эксперта.

- Зачем? Руки не дрожат, глаз не слезится.

- Василич, мы все понимаем. Подружка детства, ну и все такое...

- Вы о ком?

- Как о ком? О той, итальянке этой, что ночью привезли из Кусково. Ты говорил, вы одноклассники.

- Ах, вы об Анне Лауре! Она ушла.

- Как ушла? - сделал стойку Влад.

- Куда ушла? - Алексей вскочил и испуганно переглянулся с помощником.

- Не знаю, может, домой, может, в институт на семинар, она в ГИТИСе преподает. - Герман затушил сигарету в массивной хрустальной пепельнице. - Девятая. А может, к новому бойфренду забурилась. Классный парень, говорят. Драматург.

- Кто говорит? - Алексей сел.

- Дрюндель.

- Ты серьезно?

- Кстати, Леший, знаешь, на кого похожа настоящая женщина?

- На кого?

- На дирижабль.

- Это почему?

- А когда ты в последний раз видел дирижабль?

- Шутки у тебя дурацкие, Василич.

- А кому хуже всего с похмелья? - Герман не глядя вытянул из пачки следующую сигарету и, продолжая неотрывно смотреть на обнаженную красотку с календаря, висевшего над кушеткой, закурил.

- Ну, кому? - Алексей снова переглянулся с Владом.

- Колобку. У него все болит.

От неожиданного поворота сюжета и странного напряжения, исходившего от Германа, следователи громко захохотали.

- Ладно, Василич. - Алексей стер невольные слезы. - Какие будут предположения? Причина смерти: насильственная или естественная?

- Извини, Леша, но, как говорил комиссар Жюв, повторяю для тугодумов: проснувшись рано поутру, когда вы еще спали сладким сном, Анна Лаура Боярдо окропила лицо холодной водой, спокойненько оделась и, помахав мне на прощанье ручкой, исчезла в неизвестном направлении.

- Василич, это уже не смешно! - Хлопнув себя по коленках, Алексей поднялся и подошел к Владу.

- И не думал смеяться, можете сами проверить.

- Влад, быстро в холодильник. Герман Васильевич, как лицо официальное, должен вас предупредить, что ваши действия подпадают под статью о сокрытии вещественных доказательств, не говоря уже о статьях, связанных с нарушением...

- Вместо того чтобы расточать попусту угрозы, занялись бы лучше поисками моего лица, а то без него как-то совсем тошно.

- Ни трупа, ни одежды! - выпалил вбежавший Влад.

- А вы сомневались?

- Влад, ты уверен? Да? Тогда что у тебя в руках?

- Колготки.

- Наверное, второпях забыла, но сейчас еще тепло, - продолжая созерцать красотку на стене, сказал Герман.

- Прекрати издеваться! - Алексей сорвал со стены календарь.

- Леший, какой ты, оказывается, грубый и невоспитанный. Не ожидал.

- Так, спокойно, ребята. Предположим, что ты ошибся.

- Мы ошиблись.

- Допустим, твоя Боярдо жива, но дело заведено и зарегистрировано в управлении.

- К тому же у нас уйма свидетелей, - вставил Влад.

- Да, и свидетелей полно.

- От меня-то ты, что хочешь? - Герман встал, но тут же опустился на край стола и потянулся за очередной сигаретой.

- Брось, Василич, рак легких наживешь. А хочу я предложений, конкретных предложений: что нам делать? И где нам искать твою инопланетянку?

- Похожа, да? Я же говорил!

- Нострадамус хренов. Итак, что мы имеем: квартира, институт и драматург.

- Про драматурга ничего не знаю, кроме того, что он существует.

- Ладно, мы с тобой, Василич, на квартиру, а ты, Влад, в институт, только не брякни там что-нибудь.

- Отдай! - Нахмурившись, Герман вырвал из рук Влада колготки Лауры и сунул в карман.

- Кончайте, развели тут детский сад! Помчались! Сбор в ее квартире.

Уже на улице, подойдя к малиновой «пятерке» Алексея, Герман вдруг замер, прикусив мизинец.

- Ну что еще? - нетерпеливо спросил Алексей.

- Погоди, Леший, погоди. Если бы она явилась домой, то Дрюля мне позвонил бы, наверняка.

- Ага, если его удар не хватил.

- Типун тебе на язык!

- Все, поехали, раньше надо было думать.

*

- Аы-уй! - взвившись над диваном, вскрикнул Вадим и, развернувшись в воздухе, сел, растер подушечками ладоней глазницы и, проведя распухшим от храпа языком по сухим губам, уставился на портрет Лауры в роли Нины Заречной, висевший на противоположной стене над старинным пианино.

- И как только такие глупости в голову приходят, - пробормотал он и встал, но звонок в дверь опрокинул его на диван. - Кого это еще черт принес? Кристина - дура?! Убью!

В дверь снова позвонили.

- Иду! - поднимаясь, рявкнул Вадим, когда позвонили в третий раз. - Вот неймется!

Не успел он открыть дверь, как тут же был отброшен назад к застекленным дверям гостиной.

- Утро на дворе, а вы еще почивать изволите, господин Набоков! - Влетевший в квартиру Алексей, быстро осмотревшись, прошел в кухню.

- Привет, Брин. Чем обязан?

- Где она? - выдохнул Герман, без сил рухнув на кожаный пуфик, стоявший возле шкафчика для обуви.

- Кто? Акулина? Внизу, у подъезда, где ж ей еще быть.

- Не придуривайся! - Выйдя из кухни, Алексей встал перед Вадимом и окинул того с головы до ног. - Какая еще Акулина? Колись! Быстро!

- Тормози, Леший, - глухо отозвался с пуфика Герман. - «Акулина» - это ее «Ауди».

- Чокнуться с вами можно. Где твоя Боярдо?

- Моя?

- А то чья же? - заговорщицки подмигнул следователь и медленно двинулся в сторону спальни, глазея на картины, развешанные по стенам коридора.

- Чего-то я не въезжаю: вы о чем? Эй, Леший, ты куда поперся?! Ботинки хотя бы снял для приличия, это частное владение, а не общественный туалет.

- Для кого Леший, а для кого Алексей Владимирович Цокур. - Алексей вернулся в прихожую и, рассматривая осенний пейзаж в потускневшей золоченой раме, начал стягивать черные остроносые сапоги.

- Брин, ты что, онемел? Вы кого ищете?

- Аньку.

- Лауру, в смысле? Нет, ты совсем рехнулся со своими жмуриками! Или лишнего на грудь принял?

- Отношения выяснять будете потом, сейчас надо делом заниматься.

- Да что случилось? Объясните вы, наконец.

- Ты только не волнуйся, Дрюля. Она ушла.

- Кто? - выпучив глаза, Вадим сполз на пол.

- Графинюшка.

- Ушла? Как?

- Да очень просто, оделась и ушла.

- И на прощанье ручкой помахала. - Алексей достал из куртки пачку сигарет, но, покрутив в руках, сунул обратно.

- Ничего не понимаю. Куда ушла?

- Не знаю.

- Брин, ты вообще соображаешь, что говоришь?

- С трудом.

- Послушай, я, конечно, развратник, циник и все такое прочее, но шутить подобным образом... Прости, это за гранью добра и зла.

- А мы и не шутим. Василич с утра вторую пачку начал. Чемодан где?

- В спальне, наверное... - Ошарашенный внезапной догадкой, Вадим, покусывая нижнюю губу, потупился: - А почему вы решили, что она сюда придет?

- Кажется, и у тебя «крыша» поехала.

- Куда же ей идти, как не домой? - усмехнулся следователь и кивнул на осенний пейзаж. - Левитан?

- Да, что-то я не то ляпнул. А может, она в институт пошла? Вы в ГИТИСе были?

- Влада отправили.

- Зря.

- Это почему? - Алексей переглянулся с Германом и присел на угол шкафчика.

- У нее командировка до девятого, поэтому там все наверняка думают, что она до сих пор в Париже. А ей вдруг захотелось отметить день рождения в Москве, и потом...

- Что потом? - насторожился Алексей. - Договаривай!

- Это к делу отношения не имеет.

- Здесь я буду решать, что имеет отношение к делу, а что нет. И хватит топтаться вокруг до около. Показывай квартиру.

- Сам иди и смотри. Гостиная - прямо перед тобой, налево по коридору личные апартаменты: кабинет, спальня и туалетная комната, а в кухне ты уже был.

- Интим - это по моей части. Я пошел, а ты, Василич, сторожи его, чтоб он не свинтил.

- Ну, братцы, вы совсем шизанулись!

*

Когда Алексей скрылся в кабинете, Вадим подполз к Герману и положил голову на его мощное бедро.

- И-эх! - горестно вздохнул он.

- Предчувствия тебя не обманули.

- Ты о чем?

- О беде. Помнишь, ты вечером говорил. Накаркал.

- Ничего я не каркал, просто надо Аньку знать. - Вдруг Вадим, словно ужаленный, вскочил и заходил взад-вперед. - Тут такое ночью творилось, я чуть не спятил.

- Да ну?!

- Мне не до шуток. Слушай... - Вадим осекся, заметив в руках Германа колготки. - Бринчик?

- Она в морге забыла. Наверное, торопилась.

- Клиника. Ладно, молчу. Вы к Ландрину не ездили?

- А кто это?

- Друг ее сердешный.

- Драматург? Эй, Леший!

- Да погоди ты со своим Лешим.

Но тут до них донесся глухой, торжествующий вопль, похожий на рык леопарда, прикончившего свою жертву.

- Василич, давай сюда, быстро, и этого козла ластоногого сюда тащи. Я ему сейчас покажу, где раки зимуют!

- Что-то надыбал? - скользнул взволнованным взглядом по спальне вбежавший Герман и, зная взрывной характер Алексея, заслонил поспешившего за ним Набокова.

- Что это?

- Джинсы, - спокойно ответил Вадим.

- Я вижу, что джинсы? Я спрашиваю: чьи?

- Ее, чьи ж еще? Кстати, ты видел козла ластоногого? Это же переворот в биологии.

- На «вы», гражданин Набоков, на «вы».

- Вы окончательно спятили! Меня, что ли, подозреваете?

- Остынь, Леший. Прости, Дрюндель, я уверен, что ты тут абсолютно ни при чем, но как объяснить тот факт, что джинсы, куртка и пуловер, в которых она была в усадьбе, вдруг оказались здесь, в спальне?

- Никак не объясню. С разумной точки зрения, по крайней мере. Слушай, Бринчик, а может, она и в самом деле инопланетянка?

- Не пудри мозги, Набоков!

- Если она сюда приходила, то как... - Герман запнулся.

- Что как?

- Ты был здесь всю ночь?

- Да, если это можно назвать ночью.

- И ты ее не видел? И не слышал? Согласись, Дрюндель, это странно...

- Очень странно, - ядовито поддакнул Алексей, сунул в рот сигарету, но закуривать опять не стал. - Или ты что-то скрываешь?

- А на фига мне это надо, вы об этом подумали?

- Не знаю, не знаю, у вас всегда были странные отношения, - покачал головой Герман и, покраснев, сунул скомканные колготки в чемодан.

- Ага, теперь я во всем виноват?! Прекрасно! Она от вас своими ножками удрала? Да? Тогда ко мне какие претензии?

- Никаких.

- Постой, Василич, начнем сначала. - Алексей нежно обнял Германа за плечи. - Когда ты ее видел последний раз?

- В начале девятого, в лифте.

- Вадим, где был ты в это время?

- Нет, вы меня умиляете, здесь конечно, дрых на диване.

- Снова тупик.

- Слушай, кажется, ты что-то говорил о ее новом бойфренде, - встрепенулся Герман. - Не могла она к нему забуриться?

- Вполне вероятно. Только где его искать? Настоящего имени я не знаю, он под псевдонимом пишет.

- Думай, думай, Дрюля. - Герман ласково погладил Вадима по голове.

- Отстань, терпеть не могу телячьих нежностей. Конечно, можно было бы в СТД сгонять, но там раньше двенадцати вряд ли кто-нибудь появится.

- Красиво жить не запретишь, - рассматривая створку ширмы, протянул Алексей.

- Да уж, богема.

- Погоди, погоди, Брин. Вчера ему должны были вручить премию за лучшую пьесу года, как раз в Кусково. Может, там, в оргкомитете остались его координаты? Хоть какие-нибудь.

- Малюсенькая, но зацепка. Помчались. Эй, Набоков, не увиливай, собирайся, мы тебя внизу подождем.

- Езжайте, я вас догоню.

Вадим давно обратил внимание на то, что зеркало белого с позолотой туалетного столика в стиле «а ля Людовик XV» развернуто к стене, однако ничего не сказал друзьям, но как только за ними захлопнулась дверь, подошел к столику и толкнул пальцем прямоугольную панель зеркала.

«Я - свободна!»

- Мда. Классная помада «Max Factor»,- пробормотал он, обведя подрагивающим пальцем размашистый росчерк.

*

- Что-то ты быстро, - выйдя из подъезда, сказал Алексей, увидев Влада, облокотившегося на свою потрепанную белую «Тойоту».

- Долго ли умеючи?

- Умеючи как раз долго. Ты и не думал туда ездить?

- Естественно. Отзвонил и все узнал.

- Неужели все?

- А для страховки даже заставил секретаршу сбегать на кафедру. Оказалось...

- Она до девятого в Париже.

- Откуда вы знаете?

- Сказал бы я тебе, но лучше промолчу. Ну и работнички мне достались! Все, погнали в Кусково.

- Зачем?

- Еще дурацкие вопросы будут?

*

После ухода сыщиков Вадим минут десять бессмысленно бродил по квартире, переходя из комнаты в комнату.

Он старался справиться с хаосом, царившим в его душе, но обломки событий и чувств, несмотря на все его усилия, отказывались складываться в цельную или хотя бы приемлемую для понимания картину.

Устав от самоистязания, Вадим зашел в ванную и, сложив ладони, окунул в холодную воду лицо, саднящее от незнакомых ему слез.

Из отрезвляющего оцепенения его вывел звонок в дверь.

Как полоумный он бросился в прихожую, но на пороге его ждала поникшая Кристина.

- Только тебя не хватало! - отступая, пробормотал Вадим.

- Противный! - Девушка накинулась на него с кулаками, но, ударив, вдруг упала на грудь и зарыдала навзрыд. - Дурак, какой же ты дурак! Я чуть не умерла от страха.

- Жаль. - Обняв, Вадим поцеловал девушку в макушку.

- Идиот! - Кристина попыталась выкрутиться из его объятий, но тщетно, Набоков еще сильнее прижал ее к себе.

- Дурочка, ты стала бы первой и единственной женщиной в мире, которая умерла бы из-за меня.

- Да?

- Я, например, таких не знаю. За исключением, пожалуй, одной, но она умерла сегодня ночью и не из-за меня.

- Кто?

- Лаура.

- Да? Жаль, мне так нравится эта квартира.

- Проваливай! - Мгновенно рассвирепев, Вадим грубо оттолкнул девушку. - Отлучаю тебя от своего тела. На десять дней. Минимум.

- Но, Дрюля...

- Никаких «но». Завтра позвонишь. В мастерскую.

Выпроводив Кристину, Вадим на скорую руку побрился и поехал в Кусково.

- Сон. Нет, это не сон, а кошмар. Все, больше не хочу думать.

*

Без сожаления, объятий и поцелуев распрощавшись с Викторией у ее красной «Альфа Ромео», Фёдор Ландрин отправился к директрисе за оставленным «Берендеем», но, поравнявшись с «Гротом», сбежал с аллеи, подошел к пруду и долго смотрел на прозрачную коричневую воду.

Ему вдруг стало не по себе, он зябко передернул плечами и, словно сбрасывая наваждение, смахнул с лица невидимую пыль.

Когда всколыхнувшаяся в душе муть улеглась, он медленно поднялся к кованым воротам «Грота» и, сложив ладони домиком, заглянул в холодную пустоту.

- Эй, вы что там высматриваете? - прикрикнула на него неожиданно появившаяся из-за старой лиственницы пожухлая крашеная блондинка, лет пятидесяти, в синей телогрейке с желтыми нашивками.

- Ничего. Извините.

- Вы из милиции?

- Из милиции? Нет, не думаю.

- Что значит - не думаете? Ой, извините, я вас не узнала.

- Ничего страшного. Днем я еще ужаснее. А почему, сколько себя помню, он всегда закрыт?

- Денег на полноценную реставрацию нет. Некоторые раковины стоят чуть ли не сто тысяч каждая.

- Долларов? Да, умели раньше жить и радоваться жизни. А при чем тут милиция? Вас обокрали?

- Господи упаси! Нет, ну что вы, у нас, то есть в музее, первоклассная система сигнализации, к тому же всю ночь на территории дежурит наряд милиции. У нас, к несчастью, убийство. В прошлом году убили настоятеля нашей церкви, правда, дома, а сегодня вот женщину мертвую нашли.

- Изнасиловали?

- Ужас, что вы говорите! Нет, конечно. Она как раз там, где вы стоите, сидела. Спокойно так сидела, подперев голову кулачком.

- Странно. А почему вы решили, что ее убили?

- А как же иначе, ведь сразу после того, как ее нашли, понаехала милиция, человек, наверное, семь с собакой, «Скорая помощь», говорят, даже из прокуратуры кто-то был. Они весь парк обшарили, а потом привезли мужчину. Охранники говорили, что вроде бы он ее одноклассник.

- Красивая?

- Поразительно! Лицо боттичеллиевское, губы, изгиб бровей, волосы...

- Неужели из вчерашних?

- В том-то и дело, что нет, хотя я краем уха слышала: будто бы она известный то ли театральный, то ли кинокритик.

- Да, удивительные вещи на свете случаются: кто-то позолоченные безделушки получает, а кто-то в то же время уходит в другую реальность.

- А парень, ну тот, которого в наручниках привезли, говорят, встретил ее в аэропорту, она будто бы из Италии прилетела, они поцапались, и она с горя поехала сюда, пролезла в старую лазейку... Ой, чуть не забыла, представляете, когда нашли бедняжечку, тут, у ее ног, сидела черная собака, но как только пришли милиционеры, она исчезла.

- Местная?

- Что вы! Нам категорически запрещено заводить на территории всякую живность, кроме лебедей и диких уток.

Фёдор посмотрел на часы.

- Извините, не будете ли вы так любезны и не передадите ли директрисе... Извините еще раз, я хотел сказать директору, что я заеду за своим «Берендеем» завтра, на репетицию страшно опаздываю.

- У нее завтра выходной.

- Тогда послезавтра. И спасибо вам.

- За что?

- Вы подарили мне замечательный сюжет.

И Фёдор быстрым шагом направился к выходу.

Открывая дверь своей «дэушки», он вдруг увидел на боковом зеркале серьгу - тонюсенькое золотое кольцо, подцепил ее пальцем и осторожно огляделся: вдоль ограды усадьбы, по узкой сумрачной тропинке, не касаясь земли, огромными прыжками неслась прочь черная собака.

*

С восторженным воплем обнаженная по пояс Ника в коротенькой красной юбке из винила выскочила из-за полупрозрачного занавеса в пустое пространство белого павильона, как бы парящего над сценой, подбежала, размахивая черным бюстгальтером, к мужчине в джинсовом костюме, колдующему над фотоаппаратом, и показала в объектив язык.

- И что случилось потом?

- Ничего. Пару раз продинамила и отшила.

Девушка отошла к крошечному полукруглому подиуму в глубине павильона, села на обломок античной колонны и, надев бюстгальтер, принялась строить рожи.

- Бедняга, наверное, истек сладостной истомой?

- А мне по фигу, чем он там истек. Когда знаешь, что будет облом, становится противно... И скучно.

- Какая бессердечность! Не ерзай!

Сбросив черное покрывало, мужчина подошел к девушке и с нескольких сторон поднес к ее лицу черную коробочку с белым кругом, по всей видимости, изображавшую экспонометр.

- Ну да, он две недели пудрил мне мозги, а как до дела дошло... И вспоминать не хочется.

- Женщины, да и девушки тоже, особенно хорошенькие, одинаково беспощадны как в любви, так и в ненависти.

- Круто грузишь! Башню от мозгов не сносит?

- Милая, мужчина от природы существо робкое, застенчивое и весьма ранимое, его сила в нежности, а не в руках. Для мужчины важнее всего слияние душ. А остальное, лишь приятное приложение или отвратительная неизбежность.

- Хоре, в натуре, форша месить, совсем задолбал!

- Боже мой, какая в твоей прелестной головке помойка! Жаль, очень жаль, но форма почти всегда исчерпывает содержание.

- Все, с меня хватит, я больше не могу!

Спрыгнув с колонны, Ника вышла на авансцену, вглядываясь в темный зрительный зал, где в проходе у столика с микрофоном, нервно мусоля пальцы, кружил, слегка подпрыгивая, моложавый длинноволосый сальный блондин с острым гоголевским носом, а чуть поодаль, вальяжно развалившись, сидел пребывавший где-то в совершенно ином месте Фёдор Ландрин, который успел съездить домой и переодеться в свою любимую джинсовую униформу.

- Успокойся, Ника. Все прекрасно. Мы первый раз вышли на сцену, так и должно быть, это естественно.

Режиссер подошел к сцене и дрогнувшей рукой коснулся лодыжки актрисы.

- Да? - Ника отдернула ногу. - Это не пьеса, а какой-то филологический понос.

- Ты о чем?

- Обо мне, Игорь, обо мне.

- Ты-то тут при чем?

- Странно, мне казалось, эту пьесу написал я? Может быть, конечно, я ошибаюсь.

- Послушайте, я ваших игр не понимаю и не хочу понимать, у меня другая профессия.

- Посему позвольте откланяться. Страшно не люблю наблюдать за чужими и явно надуманными переживаниями.

- Великолепно! Чудесно! Просто замечательно!

Спустившись в зал, Ника метнулась к Ландрину, но режиссер преградил ей путь, и она в злобном изнеможении упала на ближайшее кресло.

- Наворотил дел и преисполненный чувством собственной гениальности удалился восвояси! Очень удобная позиция.

- Вы прекрасно смотритесь, Береника, не тратьте попусту ваш пыл. Всем спасибо и до свидания.

- Перерыв десять минут. Начнем со второй сцены.

Режиссер пригрозил актрисе кулаком и поспешил за Фёдором, скрывшимся в тяжелых гардинах запасного выхода.

- Ты куда?

- Домой.

- Не расстраивайся. Все нормально, - выйдя в длинный служебный коридор, сказал режиссер, почесывая лысеющий затылок. - Обычный психоз освоения нового пространства. Не беспокойся раньше времени.

- А я и не беспокоюсь,

- Но согласись, старик, она в чем-то права.

- Сколько себя помню, дорогой Игорек, женщины всегда правы.

- Я о пьесе.

- По-моему, хорошая пьеса, впервые мне хоть что-то нравится.

- Опять ты меня не понял. Диалоги, скажем так, не совсем естественные, нормальные люди так не разговаривают.

- Извини, а как же истина страстей? Разве не за этим твои нормальные люди приходят в театр?

- У тебя с ней что-нибудь было?

- У нее - да, у меня - нет.

- Не понял?

- И слава Богу. Пока.

Аккуратно взяв режиссера под локоть, Ландрин втолкнул его в зал, закрыл дверь и, смяв губы в кулаке, сел на высокий порожек.

*

Прошло минут пять прежде, чем Фёдор почувствовал чей-то взгляд, упорно теребивший кончик его носа.

Он искоса взглянул на светлый проем в конце покато уходящего в закулисную часть коридора и вздрогнул, увидев женский силуэт.

- Лаура? - невольно вскрикнул он и бросился к призрачному силуэту, но тот растаял в воздухе.

В нерешительности Фёдор остановился на последней ступеньке узкой лесенки в трюм под сценой и потер кончиками пальцев взмокший висок.

- Бред! Этого не может быть.

- Эй, ты куда? - окликнула его возникшая на повороте коридора Ника.

- В подземелье ведьм.

Будто получив нужный импульс, Фёдор шагнул в желтый коридор, посредине которого чернел вход под сцену.

- Ты с ума сошел! - Ника нагнала его и со всей страстью, на которую способна отвергнутая женщина, припечатала к стене.

- Ничего подобного.

- Нет, тебе точно жить надоело.

- А ты хочешь предложить мне эликсир бессмертия? Или проигрываешь новый вариант диалога? - Фёдор нажал на красную пуговичку на груди актрисы, бюстгальтер распахнулся и повис на ее руках. - Ой, как интересно!

- Ты что делаешь?

- Всегда мечтал овладеть женщиной в каком-нибудь экзотическом месте.

- Ты - дурак? Или прикидываешься?

- Со стороны, честно говоря, виднее.

- Нашел кого трахнуть. У нее муж почти олигарх.

- Да? Как интересно? И чем это грозит?

- А тем, что вместо интервью появится твой некролог в ее же исполнении.

- Куколка, не переоценивай мои мужские достоинства, это с одной стороны, а с другой...

- Ты хочешь сказать, что ничего не было?

- Я ничего не хочу сказать. Однако признаюсь, приятно, когда тебя ревнует столь юное и необузданное создание. Иди ко мне.

- Прекрати! Нас могут увидеть.

- Плевать!

Оттолкнув девушку, Фёдор в тот же миг прихватил ее за талию и, развернув, большим пальцем задрал короткую юбку.

- Оставь меня!

- Не могу, дорогая, изнемогаю от любовной истомы.

- Колготки порвешь.

- Как порву, так и куплю.

- У меня репетиция.

- Извини. Работа - это святое.

- А что с другой стороны? Договаривай!

Одернув юбку, Ника прихватила Ландрина за ремень и подставила губы, но он чмокнул ее в лоб и вытащил из внутреннего кармана куртки диктофон.

- А с другой стороны, я все и всегда записываю, девочка моя.

- Нет, ты не драматург, ты - маньяк! Нас ты тоже записывал?

- Безусловно.

- Извращенец! Мазохист!

- Ой, какие слова мы знаем.

Вдруг послышался чей-то вздох, и по стене прошелестела сиреневая тень.

- Ты видел?

- И даже слышал.

- Что это было?

- Ведьма пролетела, а может, новый сюжет.

- Пошла я. Надоел ты мне, всё у тебя не как у людей.

- Декорации «Чайки» в трюме?

- «Вишневого сада», хотел сказать? Зачем они тебе?

- Надо уточнить одну деталь.

- Сюжет для небольшого рассказа? Они во дворе, «Сад» сняли еще весной.

- Кстати, кого ты там ваяла?

- Шарлотту. Ты что, забыл?

- А почему не Раневскую?

- Ей же за сорок.

- Не был бы столь категоричен.

- Поцелуешь?

- Это лишнее.

- После репетиции позвонишь? - обернулась Ника.

- Непременно.

Даже не взглянув на замершую у лесенки актрису, Фёдор выудил из нагрудного кармана золотое кольцо, надел на указательный палец и, словно гипнотизируя себя, стал медленно раскручивать его.

*

- А вы, собственно, кто?

Испуганно кутаясь в зеленую мохеровую кофту, отпрянула к спинке стула вахтер театра, маленькая сморщенная женщина с нарумяненными щечками и очках в металлической оправе, когда ее стойку окружила команда сыщиков: Герман, Алексей и Вадим, присоединившийся к ним в Кусково.

- Тсс! Мы страшный инопланетный десант! - прошептал Вадим и, оглядевшись, многозначительно подмигнул вахтерше.

- Господи! - перекрестилась старушка.

- У нас приказ забрать вашего великого драматурга Фёдора Ландрина в другую галактику.

- Куда?

- На планету Зет звезды Беллатрикс.

- Какой, какой звезды? - изумленно выпрямился Герман.

- Звезды Беллатрикс в созвездии Ориона. Не смотри на меня так, кондратий хватит. Мы тоже книжки читаем. Иногда, - пряча улыбку, сказал Вадим и снова обратился к беспрерывно крестившейся старушке. - Где он?

- Кто? - пролепетала та.

- Успокойтесь, он шутит. Мы из городского управления внутренних дел. Майор Алексей Цокур. Вот мое удостоверение.

- Он ушел.

- Нет, Ефимовна, я видел, он вернулся и пошел на сцену, кажется, - сказал худощавый, болезненного вида, пожарник в синем форменном пиджаке, изучавший расписание репетиций.

- Чего не видела, того не видела, врать не буду.

- Это хорошо, одобряю, - улыбнулся Вадим и, нахмурившись, взглянул на пожарника. - Так он ушел или вам только кажется?

- Дрюндель, прекрати паясничать, - дернув за рукав, осадил его Герман.

- Да вы посмотрите, если его машина у подъезда, то он где-то здесь бродит, а если - нет, не обессудьте, - растерянно пожал плечами пожарник.

- Влад, глянь, - Алексей обернулся к помощнику, оставшемуся у входа. - Вы кому звоните?

- Директору.

- Не надо никому звонить! - Он выхватил телефонную трубку из рук снова испуганно закутавшейся вахтерши. - Это частное дело, ваш театр тут ни при чем. Ну что, Влад?

- На месте.

- Хорошо, ты останешься здесь, на всякий случай, а мы с Василичем прочешем театр.

- А я? - состроил обиженную гримасу Вадим.

- Ты здесь когда-нибудь снимал? Будешь проводником.

Когда они проходили мимо служебного буфета, дверь распахнулась, и из нестройного похохатывания выпорхнула, от кого-то кокетливо отмахнувшись, Ника в сценическом костюме: красной виниловой юбке и черном атласном бюстгальтере, плотно облегающем ее не идеальную, но красивую грудь.

- Набоков, какими судьбами?

- Ника, ты как всегда неотразима, прелестница младая.

Набоков и Ника нежно расцеловались.

- Не обращай внимания, Леший, - шепнул Герман, - у них в театре так принято.

- Вадим, мы здесь, вообще-то, по делу, - напустив на себя серьезный вид, сказал Алексей, но с интересом, далеким от служебного, стал рассматривать актрису.

- Да-да, чуть не забыл. Ника, позволь представить: мой с Боярдо одноклассник Герман Обрин, у него, между прочим, замечательная профессия: он художественный руководитель и главный режиссер анатомического театра.

- Какого театра?

- Анатомического. Короче, он - патологоанатом. И страшно любит приглашать красивых девушек на свои феерические спектакли.

- Ужас!

- Ну что ты, Ника, смерть, особенно чужая, завораживает.

- Дрюндель!

- Идем-идем. Это Алексей Цокур - начальник убойного отдела.

- Набоков!

- А что, я ничего. Или это военная тайна?

- Нет.

- Так что, если будешь сниматься в каком-нибудь ментовском сериале, милости просим.

- Приятный мужчина, - оценивающе прищурилась Ника.

- Спасибо, Ника, - пропуская вперед актрису, смутился Алексей. - Однако мы здесь совершенно по другому поводу, нам нужен...

- Позарез... - снова влез в разговор Вадим, но Герман ткнул его кулаком в бок.

- Глохни!

- Нам нужен Ландрин. Знаете такого?

- Да-а, Алексей, простите, забыл, как вас по батюшке, - недвусмысленно почесал висок Набоков, - ты в своем репертуаре.

- Не понял?

- Доблестный лауреат престижной премии... Кстати, он получил?

- А ты сомневался?

- Я? Нет. Так вот, Алексей Владимирович, знаменитый ныне драматург Фёдор Ландрин является официальным бойфрендом нашей ослепительной звездочки. - Вадим приложился к ручке актрисы. - Бархат, чистейший бархат!

- Ландрин? Что-то знакомое.

- Неужели? Вот она, мужская доля, стоит бедному мужчинке... - не унимался Набоков.

- Дрюндель, ну сколько можно?!

- Сколько хочется, столько и можно. Да мы уже пришли: ты хотел на сцену, она перед тобой. Итак, очаровательная, где твой Ландринчик?

- Мой?.. Ах, вы об этом извращенце?

- В каком смысле? - моментально напрягся Алексей.

- Успокойся, Леший, интеллектуальный извращенец или по-простому - мозговед. Я правильно трактую, обворожительная моя?

- Обворожительная, но не твоя.

- Хорошо сыграно, талантливо.

- А то! Во дворе ваш Ландрин, в старых декорациях копается.

- Это где?

Не переступая порога, Алексей заглянул на сцену.

- За «карманом».

- Где?

- Набоков, объясни, мне на сцену пора. Поработаем как-нибудь?

- Завтра вечером, идет?

- Нет, Вадим, ты - законченный циник! - возмутился Герман и в сердцах дал другу легкий подзатыльник.

- Ах да, прости, завтра не получится, позвоню через девять дней.

- Умер кто?

- Огромное спасибо вам за помощь, Ника, но у нас времени в обрез. Веди, «Сусанин», не то мы его опять упустим.

- Какие же вы зануды! Ладно, пошли. Только тихо, репетиция еще не закончилась. Идем цепочкой, шаг в шаг.

И как ни смешно, Герман и Алексей последовали примеру явно чем-то взвинченного Вадима: втянули головы в плечи и, скрючившись, на цыпочках вошли в пыльный полумрак кулис.

- Во, придурки! - Ника бросила сигарету в урну и зашла в гримерную.

*

- Тепло-о!.. Да... Это вещь! - Поглаживая полированную столешницу старинного шкафа, Фёдор задрал голову, но, уколовшись о лучи далекого солнца, зажмурился. - Дорогой, многоуважаемый шкаф! Приветствую твое существование... Как там у него дальше?.. Погоди, погоди... Твой молчаливый призыв к плодотворной работе не ослабевал... в течение ста лет, поддерживая бодрость, веру в будущее и воспитывая в нас идеалы любви... Нет, не любви, а добра и справедливости. Про любовь наш дорогой Антон Палыч не писал. И зачем ты сюда забрался, Федя! Кажется, ты окончательно сошел с ума: и сам с собою разговариваешь, и имя свое настоящее забыл. Ее нет, она умерла. Занавес.

Он пробежал взглядом по крытым отсекам с искореженными декорациями спектаклей, канувших в лету, сунул руки в карманы куртки, резко, на каблуках, развернулся, желая поскорее расстаться с угнетавшим его пейзажем, но потерял равновесие и упал в золоченое кресло.

Желтая, в ржавых разводах, обивка с оглушительным треском лопнула, и, сам того не понимая как, Фёдор оказался прижатым лицом к пыльным стеклам двери, установленной в белом дощатом щите.

- Нашел, - с благоговейным ужасом пробормотал он и осторожно толкнул дверь плечом.

*

- Что он делает? - прошептал Герман, выглядывая из-за спины Вадима, наблюдавшего за Ландриным сквозь узкую щель в обитых железом воротах.

- Тише ты! - прошипел Набоков. - Спугнешь!

- Все! Надоел мне ваш спектакль! - До времени терпевший Алексей прихватил за талию Германа, елозившего вокруг Вадима в попытках рассмотреть, что творится во дворе, и отодвинул в сторону. - Пропусти!

- Заткнись! - прорычал Вадим и не глядя врезал следователю локтем в солнечное сплетение.

- Какие же вы все-таки идиоты! - Попятившись, Алексей упал на мешок с кулисами. - Ни слова в простоте! Психушка по вам плачет, мозговеды гребаные!

- Идем, - скомандовал Набоков, когда Ландрин исчез за дверью, и, взглянув на полусогнутого Лешего, довольно ухмыльнулся: - Слабак!

Не доходя до двери, Вадим вдруг обернулся, заставив спутников отпрыгнуть назад.

- Значит так, «дорогие мои», поскольку вы совсем не въезжаете в то, что происходит, а я лишь смутно догадываюсь, то прошу тебя, Брин, и тебя, Леший, никаких резких движений и никакой самодеятельности, действуем только по моей команде.

- Это почему? - возник отдышавшийся Алексей.

- Ты еще жив, мурзилка?

- А все-таки? - робко поддержал коллегу Герман.

- В противном случае, мы с тобой, Бринчик, можем потерять ее навсегда. Теперь замолкли, медленно, не суетясь, подходим к двери. Хорошо, очень хорошо. Теперь затаили дыхание и на: раз, два, три, - прильнули к стеклу.

*

С раннего детства Фёдор Ландрин жил и действовал исключительно и благодаря интуиции, и не то, чтобы он не доверял своему разуму - нет, но он, то есть разум, как-то сковывал, не давал простора его неуемной фантазии.

Однако увиденное не только превзошло все его мыслимые и немыслимые предположения, но и повергло в жуткое смятение, от которого мгновенно пересохла глотка, а вытаращенные глаза, как он ни старался, бешено вращались, впитывая новое, но до боли знакомое пространство.

День сменила тишайшая лунная ночь, а дверь декорации витая кованая решетка ворот.

Ошарашенный Фёдор стоял как вкопанный на пороге кусковского «Грота», не в силах окликнуть сидевшую на берегу пруда Лауру, а в том, что это была она, у него не было даже и тени сомнения: никто, кроме нее, не обладал над его метущейся душой подобной, почти магической властью.

Наконец ему удалось стряхнуть оцепенение.

Вибрирующими пальцами он вытащил из нагрудного кармана золотое кольцо и, положив его на раскрытую ладонь, на негнущихся ногах спустился на берег.

- Ты обронила.

- Да? Я думала, потеряла.

Не оборачиваясь, Лаура протянула руку, и когда Фёдор накинул кольцо на указательный палец, быстро вдела в левое ухо.

- Боюсь, если я что-нибудь сейчас скажу, то все испорчу.

- Как ты меня нашел?

- Это важно?

- Нет.

- Шел, шел и набрел. Случайно.

- Случайно?

- Не только девушки возвращаются на место первого «преступления».

- Ты меня удивляешь.

- Не буквально, естественно, а то, что мужчина считает первым.

- Это случилось не здесь.

Лаура поднялась и, смахнув песок с джинсов, одернула сиреневый пуловер.

- Тебе очень идет.

- Цвет или?

- И цвет тоже.

- Твой любимый, - улыбнулась Лаура и прильнула к бурно вздымающейся груди Фёдора.

- Озябла?

- Нет.

- Ты вся дрожишь.

- Я всегда дрожу, когда ты рядом.

- Неужели я и в самом деле так ужасен?

- Как страшный китайский дракон.

- Огнедышащий?

- Да, как черный переливающийся дракон из моих детских снов. Я сильно изменилась?

- Глаза стали больше.

- Последнее время мне часто снится, как ты спускаешься по узкой тропинке к ласково плещущемуся морю, над тобой сияет огромная желтая луна, на черных листьях сверкают капли... Ты смотришь на меня и не узнаешь. Поцелуй меня.

- Никогда не целовал такие мягкие губы.

- Итак, ты - драматург.

- Да, я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно.

- А я актриса, бывшая актриса, сыгравшая когда-то давно одну-единственную роль, едва не ставшую моим вторым «Я». Сядем. Хорошо здесь.

- Как в волшебном сне. Слышишь, караси целуются.

- Спокойно и радостно, как в детстве. Бывало, проснешься утром, сладко потянешься, вскрикнешь и побежишь босиком по холодной земле к раскидистой вишне, коснешься дрожащим кончиком языка блестящей ягодки, глаза закроются, и кажется: ты паришь над садом, домом, землей. Какие прекрасные чувства поразили нас - чувства, похожие на нежные, изящные цветы. Да, я любила тебя, но мечтала о славе.

- С тех пор, как ты исчезла тем мглистым утром над морем, моя молодость закончилась, ее будто оторвало, и теперь мне иногда кажется, что я уже все пережил, за исключением одного события - смерти.

- Зачем ты так говоришь?

- Но где бы я ни был, что бы ни думал или делал, с кем бы я ни делил постель, меня преследовал завораживающий шорох твоих волос, их горьковатый аромат, ты превратилась в невыносимое порой наваждение. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, и в моей белой квартире холодно, как в сказочном подземелье.

- И ты не искал меня?

- Ты всегда была рядом, и в жизни, и в моем воображении, но словно на другой планете.

- Боже мой, как я утомилась, как устала от одиночества! Отдохнуть бы, забыться, как когда-то в твоих объятьях. Люди, львы, орлы и куропатки... Нет, не то... Я пойду. Уже поздно. Прощай.

- Нет, ты не можешь так поступить со мной! - пробормотал Фёдор, вскочил и догнал Лауру у решетки павильона. - Куда ты теперь?

- Туда, где, к сожалению, нет тебя. И меня, быть может, тоже.

- Останься!

- Не могу.

- Тогда убей меня!

- Иди ко мне.

- И слились в поцелуе две покинутые души... - Фёдор заглянул в полыхнувшие сиреневым пламенем глаза Лауры и затерялся в переливающемся благоухании ее губ.

Тонкая рука Лауры взлетела над его головой, ослепительно сверкнув узким лезвием кинжала.

*

- Ничего не понимаю! - с трудом оторвав обалдевший взгляд от портрета Лауры, прохрипел Алексей и посмотрел на скукожившегося в углу дивана Германа. - Зачем он это сделал? Зачем он убил себя?

- Не знаю, - едва слышно ответил тот и с проворотом крутанул кончик уса. - Аы-уй!

- Она тоже хороша... А куда Вадим делся?

- Никуда я не делся. Я здесь. - Вадим вышел из эркера и решительно направился к прихожую. - Собирайтесь! Быстро-быстро.

- Слушай, а как мы...

- Не задавай глупых вопросов, Леший! Терпеть не могу. Но если тебе неймется, то расскажу по дороге. Эй, Брин, кончай созерцать пространство, едем. У нас времени впритык.

- Куда?

- На кудыкину гору!

*

Сиреневые сумерки медленно растекались по желтеющему полю, размывая колючие очертания черного леса на изумрудно мерцающем горизонте.

Внезапно ослепительный поток света взорвал землю, но оглушительно ревущая тень, изрыгающая пламя, рассекла его и упала на отсыревший бетон, окутывая дрогнувшее пространство сизым дурманящим маревом, в котором растворилось серебристое чудовище, свалившееся с небосвода.

«Внимание! Произвел посадку самолет авиакомпании «Аль Италия», прибывший рейсом 596... »

Из возбужденно зудящей толпы встречающих вынырнула высокая, стройная женщина в голубых джинсах, мягком сиреневом пуловере, черной кожаной курточке и рюкзачком на широкой лямке через плечо, с черным глянцевым пакетом «Yves-Saint Laurent» в правой руке и чемоданом на колесиках в левой.

Оказавшись на свободном пространстве, она растерянно огляделась и, грустно вздохнув, направилась к выходу.

Вдруг что-то нежно коснулось ее щеки.

От неожиданности она выронила пакет и, инстинктивно взмахнув рукой, поймала скользнувший по куртке лепесток огненной розы.

- Как ты нашел меня?

- Случайно.

- Случайно? - От знакомой хрипотцы у Лауры перехватило дыхание, она закрыла глаза и пропала в нескончаемом мареве нежных прикосновений порхающих лепестков. - А как же церемония?

- Да бог с ними, и с церемонией, и с «Берендеями».

Фёдор осторожно развернул воспарившую возлюбленную и осыпал невесомыми поцелуями ее просветлевшее в блаженной улыбке лицо.

- Я... Я хочу... Я хотела сказать тебе... - лепетала Лаура, медленно возвращаясь из волшебного видения.

- Не спорь, Лаура - самое замечательное, самое прекрасное имя на свете.

- А если будет мальчик?

- Никаких мальчиков!

- Почему?

- Хорошо. Будет тебе и мальчик. Но потом, чуть позже. Согласна?

- Ага.