Пьесы Фёдора Ландрина

ЮЛИЯ (разговаривая по мобильному телефону, подходит к дивану и бросает в невидимый за диваном чемодан лежащие на спинке серый пиджак из нубука, сиреневый пуловер, затем сдергивает медноволосый парик и отправляет его следом). Кажется, пятьдесят семь... Ладно бы ты портил жизнь только себе... Послушай, до репетиций еще неделя, и потом я хочу пройти все сама и в тишине... Ах, даже так!.. Только этого не хватало... Прости, ты мой агент или мой сутенер?! О’кей, три дня... (Отключает телефон, подходит к бронзовому сосуду и, открыв крышку, бросает туда телефон). Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Здравствуй, мама! (Распуская волосы, подходит к чемодану, захлопывает его ногой и увозит в свою комнату).

Спустя некоторое время Юлия вновь появляется, но уже в свободной блузке из кремового шелка, темно-синих шелковых шальварах восточного покроя и мягких домашних туфлях, подходит к пианино ставит на пюпитр пластиковую папку в пружинном переплете, что-то читает, беззвучно шевеля губами, берет несколько нот.

ЮЛИЯ (идет вдоль стен гостиной, скользя равнодушным взглядом фотографиям, и только у фотографии гладиатора задерживается на несколько мгновений). Да он ни одной юбки не пропускает, если это, конечно, не шотландец. И он абсолютно не притворяется, что влюблен в тех, кого соблазняет, он влюблен в сам секс. (Заваливается на диван и, случайно вытащив из подушечки скомканные мужские трусы, с отвращением отбрасывает их). Опять взялась за старое!.. (Встает и, пиная ногами трусы, подходит к пианино, садится и играет этюд Шопена). И вдруг, когда я решила расстаться с ним, он влетает в мой трейлер, укладывает на стол и, стягивая с меня трусики, говорит: «Извини, но я умру, если не попробую тебя!» Согласись, признание, что мужчина умирает от желания доставить тебе оральное удовольствие...

Скрипнув, открывается входная дверь и появляется Камилла в черном брючном костюме и черной широкополой шляпе, скрывающей в тени полей не утратившее красоты, но несколько поблекшее лицо с бордовым пятном четко очерченных губ.

Оглядевшись, Камилла бросает на диван сумочку и с восторгом, похожим на благоговение, достает у пакета известного бутика цветную упаковку, с суетливым остервенением рвет ее и разворачивает мужские шелковые трусы.

Юлия с презрительной улыбкой наблюдает за ней.

КАМИЛЛА. Какая прелесть! (оставляет несколько страстных поцелуев на ткани и вдруг наносит маникюрными ножницами колющие удары по ткани). Прекрасно! (Скомкав трусы, бросает их на пол и подпихивает ногой под кресло, но так, чтобы они были видны).

ЮЛИЯ. Шелк?

КАМИЛЛА. Господи, как ты меня напугала!

ЮЛИЯ. Простите, маркиза, не хотела.

КАМИЛЛА. Зачем ты приехала?

ЮЛИЯ. Зубную щетку забыла в прошлый раз. (Подходит к матери и целует ее). Шикарная шляпа! Наконец-то ты докатилась до Филиппа Трейси!.. И сколько?

КАМИЛЛА. Это не Трейси, а какой-то неизвестный итальянец. Подарок.

ЮЛИЯ (демонстративно заталкивая разодранные трусы под кресло). И как зовут нашего геронтофила?

КАМИЛЛА. Представляешь, оказывается, если соединить все кровеносные сосуды человека, то ими можно опоясать Землю. Потрясающе! Да?!

ЮЛИЯ. Очень познавательно. Учебник анатомии по ночам читаешь?

КАМИЛЛА. Не говори глупости! Я была с подругой на инсталляции Макса Фридмана.

ЮЛИЯ (возвращается к пианино и мельком заглядывает в папку). Странно, сколько себя помню, ты предпочитала мужчин.

КАМИЛЛА. Я была на похоронах.

ЮЛИЯ. И как? Было интересно?

КАМИЛЛА. В жизни любого человека, да будет тебе известно, дорогая моя, достоверно существует только два события — рождение и смерть. Первое я уже пережила, а второе впереди, поэтому стоит подготовиться к нему не спеша и основательно.

ЮЛИЯ. Ты поэтому переделала будуар в мавзолей и установила там саркофаг?

КАМИЛЛА. Правда, уютный?!

ЮЛИЯ. Не знаю, еще не опробовала. Но твоя роскошная кровать «а ля Людовик XV» нравилась мне больше.

КАМИЛЛА. Мне тоже. Но я подумала: ведь я на ней и умру, а это, согласись, невыносимо.

ЮЛИЯ. И кто на этот раз отправился на огненную вечеринку в царство Аида? Маркиз ди Монтефиоре? Нет? Неужели твой знаменитый гробокопатель?

КАМИЛЛА. Замолчи! Герман был прекрасным человеком: умным, деликатным, нежным, трепетным и...

ЮЛИЯ. ... импотентом. Кстати, Камилла... Прости — мама. Но все же скажи: для тебя принципиально, что твоих мужей звали Адольф, Генрих и Герман? Или это совпадение?

КАМИЛЛА. О чем ты? Не понимаю.

ЮЛИЯ. Нет, ты меня умиляешь! Это же очевидно: Адольф Гитлер, Генрих Гиммлер, Герман Геринг.

КАМИЛЛА. До чего же ты ядовитая! (Снимает шляпу). Ты и в детстве спала клубком. Я вообще удивляюсь, как тебе удалось потерять невинность.

ЮЛИЯ. Обычным способом, нового не изобрели.

КАМИЛЛА. «Она — ангел во плоти!» — воскликнула я, когда впервые увидела тебя. Глаза голубенькие, волосики шелковые, вьются, губки прелестным бантиком, кожа бархатная...

ЮЛИЯ. Лицо синюшнее, сморщенное, голос писклявый, мерзкий... Хорошо, хорошо, опустим ненужные подробности. (Надевает шляпу матери). Как здоровье, давление?

КАМИЛЛА. До твоего явления было нормальное.

ЮЛИЯ. Странно, выглядишь ты прекрасно. Бледность тебе к лицу.

КАМИЛЛА. Ты сделала подтяжку?

ЮЛИЯ. И не думала. Это же страшно утомительно: догонять свое новое лицо. Зачем травмировать и без того хрупкую нервную систему. Просто следую твоему совету: бесконечно занимаюсь сексом. (Перед зеркальной дверью). Мне идет? Нет? (Надевает шляпу на голову Афродиты). Пустяки, чуть-чуть геля в губы уколола.

КАМИЛЛА. А как поживает этот твой... кажется...

ЮЛИЯ. Кристофер или, если тебе хочется, Христофор. Ты же у нас с некоторых пор стала большой любительницей разных ассоциаций, исторических параллелей и прочей ерунды.

КАМИЛЛА. Он, кажется, был... (Выходит в свою комнату).

ЮЛИЯ. ...пилотом «Боинга», но не прошло и года, как он превратился в лысеющего и пьющего зануду-пенсионера. К несчастью, любовь родившаяся на головокружительной высоте, в тесной кабинке туалета, оказалась скучной и быстротечной.

Камилла выкатывает из зазеркалья стеклянный столик с десятком разных бутылок, вазой с фруктами и тарелками с угощениями, над которыми возвышается трехсвечный серебряный канделябр и красная роза на длинном стебле в высокой изящной вазе из темно-синего стекла.

КАМИЛЛА. Брак это всегда либо война, либо скука.

ЮЛИЯ. Чаще, к сожалению, второе.

КАМИЛЛА. Ты никогда и не могла влюбиться по-настоящему. Тебе обязательно надо влюбиться, как в кино. Вы расстались?

ЮЛИЯ. Это так очевидно? (Наливает виски в стакан, бросает в него несколько кубиков льда и протягивает матери).

КАМИЛЛА. Извини, но развод написан у тебя на лице. Еще не было случая после того, как ты сбежала из дома, чтобы ты явилась сюда с какой-нибудь приятной вестью.

ЮЛИЯ. А Лиза?

КАМИЛЛА. Твоя дочь — исключение, она подарок судьбы.

ЮЛИЯ. Да, подарок, но вряд ли ей это понравится, мне бы точно не понравилось быть подарком. (Наливает себе джин и разбавляет его тоником). Однако, как давно мы не виделись. Года три, наверное?.. Нет, мама, мы не расстались. Я его убила.

КАМИЛЛА. Как?

ЮЛИЯ. Лопатой.

КАМИЛЛА. Какой лопатой?

ЮЛИЯ. Обыкновенной. Садовой. И закопала там же. В саду.

КАМИЛЛА. В каком саду?

ЮЛИЯ. В вишневом, естественно. В каком же еще?

КАМИЛЛА. Вы купили дом?

ЮЛИЯ. Нет. Мы были у друзей на вечеринке.

КАМИЛЛА. Нет, это уже ни на что не похоже! Так ты приехала ко мне, чтобы скрыться?

ЮЛИЯ. Нет, просто навестить тебя. (Чистит банан). Обожаю бананы, столько приятных ассоциаций! Будешь носить мне бананы в тюрьму?

КАМИЛЛА. Непременно, и цветы на могилу.

ЮЛИЯ. Меня всегда поражала твоя исключительная доброта.

КАМИЛЛА. Боже, как она убийственно спокойна!

ЮЛИЯ. А ты, мама, бываешь иногда до безобразия тупой... Прости, наивной. (Подходит к пианино). Никто никого не убивал, он сам умер, поздно вечером, пилотируя свой унитаз.

КАМИЛЛА. Какая нелепая смерть!

ЮЛИЯ (не садясь, играет похоронный марш Шопена). Скорее, смешная.

КАМИЛЛА. Инфаркт?

ЮЛИЯ. Не смог пережить, когда узнал обо мне и моей подруге.

КАМИЛЛА. О какой подруге?

ЮЛИЯ. Ты ее не знаешь. Я ее люблю, а он напился как свинья и захотел трахнуть ее назло мне прямо там же, в саду.

КАМИЛЛА. Вполне нормальное желание для мужчины. Она красивая?..

ЮЛИЯ. Божественно!

КАМИЛЛА. Тем более не понимаю, почему ты вдруг...

ЮЛИЯ. Он ее недостоин.

КАМИЛЛА. Боже мой, ты стала лесбиянкой?

ЮЛИЯ. Была минут пятнадцать, когда училась в студии Станиславского. Это считается?

КАМИЛЛА. Ах, оставь! Ты придумываешь быстрее, чем работает моя голова, ты меня совсем запутала.

ЮЛИЯ. Насчет головы, кстати. Все забываю тебя спросить: как тебя угораздило назвать меня Юлией? Ведь твой любимый Чехов писал, что Юлиями обычно называют гувернанток и инженю. Назвала бы меня Лаурой.

КАМИЛЛА. Откуда ты... Почему Лаурой?

ЮЛИЯ. «Лаура» больше соответствует моей не менее трепетной, чем у твоего несравненного Германа, души. Или на худой конец назвала бы меня Сарой.

КАМИЛЛА. Это было желание Анри. Ты же знаешь, он терпеть не может библейские и литературные имена.

ЮЛИЯ. Ах, это придумал, наш старый лизоблюд Анри. И как он? Еще не преставился?

КАМИЛЛА. Откуда в тебе столько цинизма! Анри — замечательный отец! Нежный, преданный и...

ЮЛИЯ. И все так же пялит глаза на пухлых старлеток с розовыми бантиками?

КАМИЛЛА. Иногда мне кажется, что ты никого не любишь.

ЮЛИЯ. Почему? Я Шопена люблю, люблю бегать босиком по лужам... Люблю капли дождя на языке... Что касается мужчин, то я их презираю, но страшно люблю заниматься с ними сексом, но последние время смертельно устала от их пошлой игры: «вставил, вынул и привет».

КАМИЛЛА. Вот вся ты в этом!

ЮЛИЯ. Да, но кто-то мне все время твердил, что мужчин можно терпеть только тогда, когда они виноваты. Однако и ты, моя дорогая Камилла, несмотря на траур по своему «трепетному» Герману, зря времени не теряешь. Хотя это так по-женски, заниматься сексом с юным мускулистым созданием после похорон любимого мужа.

КАМИЛЛА. Как тебе не стыдно! Все мои помыслы устремлены к обретению душевной гармонии.

ЮЛИЯ. Не смеши меня, Камилла, не то я описаюсь. Прости, но слово «душа» в твоих устах звучит как оскорбление. И не заговаривай мне зубы, знаю я твои уловки. Так как зовут нашего юного геронтофила?

КАМИЛЛА. Вигго!

ЮЛИЯ. Русский?

КАМИЛЛА. Нет, что ты! Настоящий викинг. Вернее, его мать — шведка.

ЮЛИЯ (подойдя к фотографии гладиатора). Да, надо признать, он — настоящий Геракл, не то, что твой волосатый коротышка Герман.

КАМИЛЛА. Оставь Германа в покое! Если бы ты видела Вигго — красив и свиреп как языческий бог Óдин. Прелестный голубоглазый юноша, и очень талантливый.

ЮЛИЯ. Это линзы! У него совершенно бесцветные глаза. И где он тебя снял? Или ты его?

КАМИЛЛА. Мы познакомились на съемках «Бархатного подземелья».

ЮЛИЯ. Постой, прошлый раз ты уверяла меня, что Герман был против, чтобы ты продолжала работать, по крайней мере, на съемочной площадке.

КАМИЛЛА. Не могла же я отказать самому Алексу Баркину. Это было бы верхом глупости с моей стороны, да и Герман был в экспедиции. А какая у Вигго кожа, никогда ни с чем подобным не сталкивалась, тем более у мужчин. Фантастика!

ЮЛИЯ. А я, грешным делом, думала, что следующим будет Рудольф.

КАМИЛЛА. Почему Рудольф?

ЮЛИЯ. Из перечисленных выше спутников твоей приватной жизни, остался только Гесс, а его звали Рудольф.

КАМИЛЛА. Глупости! И в моем возрасте женщина остается женщиной... Я просто чуть-чуть влюблена.

ЮЛИЯ. Ой, я тебя умоляю, Камилла, давай оставим любовь подросткам. И сколько ему? Тридцать? Нет? Двадцать пять? Потрясающий прогресс, ты молодеешь на глазах.

КАМИЛЛА. Ты безжалостна.

ЮЛИЯ. Бываю иногда. Но меня это не пугает. И что, он действительно хорош? (Смотрит на мать, та молчит). Понятно, Бог слепил его в конце рабочего дня из того, что осталось.

КАМИЛЛА. Лучше жить очаровываясь, чем наоборот, и потом любовь — это больше фантазия, игра воображения, нежели чувство, но это в моей молодости, воображение было частью наслаждения. Ведь человек со временем не меняется, меняются лишь его возможности, но главный инстинкт человека — воображение — остается, у женщины, по крайней мере. К сожалению, тебе это не знакомо.

ЮЛИЯ. Сама придумала или кто надоумил? Герман? Нет? Значит, наш вездесущий Анри.

КАМИЛЛА. Неужели так трудно понять, что мне скучно заниматься только и исключительно собой, что-то все время придумывать, мне хочется кому-то подчиняться.

ЮЛИЯ. Да, только от скуки женщины испытывают оргазм, думая о сложных вещах. Однако раньше твои мифы и легенды были более изощренными и захватывающими. Кризис жанра?

КАМИЛЛА. Ты жестока! И несправедлива!

ЮЛИЯ. Как и все в этом подлунном мире. Бедный Герман!

КАМИЛЛА. Ты не права, я любила Германа. По-своему, конечно. Однако мужчины стареют медленнее и не так сокрушительно, как мы — женщины.

ЮЛИЯ. Но в отличие от нас умирают гораздо раньше и с улыбкой на губах, так что неизвестно, что лучше — беззубая старость или... Послушай, мне пришла в голову замечательная мысль...

КАМИЛЛА. Гадкая, судя по улыбке.

ЮЛИЯ. Ничего подобного. Предлагаю, вместо того, чтобы бесконечно препираться, выпить за упокой души твоего умного, нежного, трепетного, почти святого Германа.

КАМИЛЛА. А ты представляешь, каково это — жить со святым?

ЮЛИЯ. Тогда вспомни самый счастливый день в вашей жизни…

КАМИЛЛА. Это была ночь...

ЮЛИЯ. Тем более. Мир его праху. (Залпом выпивает джин).

КАМИЛЛА. Лунная, завораживающая пылкими ароматами ночь. Мне было тогда всего...

ЮЛИЯ (наливая еще одну порцию джина с тоником). Оказывается, не такой он уж и святой, этот твой Герман. Грешил по полной программе.

КАМИЛЛА. Грех, дорогая моя, это когда плоть противиться духу, а вовсе не наоборот.

ЮЛИЯ. О, что-то новенькое! И когда он преставился? В среду?

КАМИЛЛА. Кто преставился?

ЮЛИЯ. Как кто? Герман, естественно.

КАМИЛЛА. Ах, оставь. Он умер полгода назад, в экспедиции на раскопках своей очередной Александрии...

ЮЛИЯ. Как всегда искал могилу Александра Великого?

КАМИЛЛА. Не знаю. Так что вместо мужа я получила лишь вот этот сосуд с его прахом.

ЮЛИЯ. Да, при жизни он казался мне чуть побольше. (Закусывает тарталеткой и тут же выплевывает ее в ладонь). Никогда подобной гадости не пробовала. Запиши рецепт.

КАМИЛЛА. Что происходит? Ничего не понимаю. Объяснись наконец, ведь ты явилась не для того, чтобы бесконечно изливать яд на свою бедную мать.

ЮЛИЯ. Вряд ли ты поймешь...

КАМИЛЛА. Если уж ты понимаешь, то и я как-нибудь разберусь.

ЮЛИЯ. Я немножко... беременна.

КАМИЛЛА. Час от часу нелегче! Или ты опять шутишь?! И кто он? Крис?

ЮЛИЯ. Да, тяжелый случай, Камилла. У тебя склероз или полная амнезия на почве любовных переживаний?

КАМИЛЛА. Ах, оставь. О чем ты думала, тебе сорок лет.

ЮЛИЯ. Тридцать семь, насколько я помню. Или я ошибаюсь?

КАМИЛЛА. Не придирайся к словам, я просто округлила. И перестань звать меня Камиллой, я твоя мать, а не подружка.

ЮЛИЯ. К сожалению, мама, к сожалению. Подружка из женской солидарности округлила бы в меньшую сторону.

КАМИЛЛА. Наивная, ты до сих пор и не знаешь жизни, у женщины, настоящей, истинной женщины никогда не бывает ни друзей, ни подруг! И что же, ты собираешься рожать?

ЮЛИЯ. Еще не решила.

КАМИЛЛА. И решать нечего, в твоем возрасте это нелепо и, более того, опасно. Поздние дети очень часто наследуют родительские патологии. Чему ты улыбаешься? Скажи хотя бы кто? Я его знаю?

ЮЛИЯ. Нет, не знаешь. Он — режиссер.

КАМИЛЛА. Известный? Что снял?

ЮЛИЯ. Он режиссер анатомического театра.

КАМИЛЛА. Ты хочешь сказать... Боже мой, он — патологоанатом?! Это крах, Юлия, полный крах! Он хотя бы моложе тебя? Нет? Ему тоже сорок?

ЮЛИЯ. Что ты заладила: сорок да сорок! Или... Прости, Камилла, но маленькая ложь всегда порождает большое недоверие.

КАМИЛЛА. Прекрати третировать меня своим возрастом, это неприлично, я твоя мать.

ЮЛИЯ. Я прекрасно помню, кто ты, но речь о моем возрасте, а отнюдь не о твоем, поэтому не вижу повода впадать в экстаз... Впрочем, у молодых любовников всегда есть оправдание, их ведь сжигает страсть.

КАМИЛЛА. Опять эта бесконечная ирония...

ЮЛИЯ. Никакой иронии, я совершенно серьезно: сколько мне лет?

КАМИЛЛА. Ах, оставь, ты же знаешь, у меня хорошая память только на то, что я хочу помнить. (Вполголоса). Да уж эти дети, каких-то пять минут удовольствия, а потом всю жизнь мучайся.

ЮЛИЯ. Ты ничего не перепутала? Я об удовольствии. В детстве ты пыталась убедить меня в обратном.

КАМИЛЛА. Глупости, ничего подобного я не говорила! А как же твоя Аркадина?

ЮЛИЯ. Елена Андреевна.

КАМИЛЛА. Из «Дяди Вани»? Прекрасная пьеса!

ЮЛИЯ. Угу, ни одной удачи. Но, вообрази, я поняла, в чем секрет этой загадочной русской души.

КАМИЛЛА. Поздравляю!

ЮЛИЯ (передразнивает). «Ах, оставь!» Так вот, все несчастья этих русских от того, что они вечно пытаются во всем разобраться, а это, как ты догадываешься, утомляет. Кстати, откуда ты знаешь... У тебя была Лиза? Когда?

КАМИЛЛА. После стольких лет откровенного безделья, ты получила хорошую, — нет, необыкновенную, замечательную роль, пусть в театре, не в кино, сейчас это не важно, и все это бросить к ногам какого-то никчемного самца, кромсающего сиреневые трупы за кофе с бутербродом.

ЮЛИЯ. Сиреневые? Да, надо признать, у тебя всегда было на редкость «богатое» воображение.

КАМИЛЛА. Фу, какая мерзость! Прекрати, не то меня вырвет.

ЮЛИЯ. Как ни странно, но я тоже никогда не представляла с таким мужчиной!

КАМИЛЛА. Хочешь сказать — ты влюбилась?

ЮЛИЯ. Не знаю, но в его присутствии я чувствую себя школьницей. У него есть какая-то тайна, это и угнетает, и влечет меня к нему.

КАМИЛЛА. Не в моих правилах навязывать кому-либо свое мнение, но истинная женщина должна лишь позволять любить себя, а не бросаться очертя голову в объятья первого попавшегося, более-менее привлекательного мужчины, обратившего на нее свой похотливый взгляд.

ЮЛИЯ. Ничего не поделаешь, мама, мужчин я презираю, но страшно люблю заниматься с ними сексом, причем в любых его проявлениях.

КАМИЛЛА. Не заставляй меня, как в детстве, повторять тебе, что извращения, как бы притягательны они не были, убивают нормальные чувства и ощущения. Никогда не понимала и не хочу понимать твоей вечной тяги к авантюрам. Вместо того чтобы заниматься карьерой...

ЮЛИЯ. К сожалению, моя дорогая маркиза, секс — это то, о чем чаще всего думают и делают люди, но меньше всего понимают, но порок этот у меня явно наследственный.

КАМИЛЛА. Не мели вздор! Я всегда предпочитала естественные отношения. В сексе, по крайней мере.

ЮЛИЯ. А ты оказывается не такая крутая, как старалась казаться всю жизнь. Наверное, до сих пор читаешь по ночам любовные романы?

КАМИЛЛА. Да, читаю и не только по ночам.

ЮЛИЯ. И сериалы смотришь?

КАМИЛЛА. Смотрю. И более того, нахожу оба этих занятия полезными и удивительно здоровыми, они, как ничто другое, помогают освежить душу.

ЮЛИЯ. Она давно потеряла надежду, но обрела уверенность.

КАМИЛЛА. Ты о ком? Обо мне?

ЮЛИЯ. О себе, естественно. Да, Камилла, каждый из нас жертва собственных привычек. А в результате?.. В результате получается, что неконтролируемое желание секса у меня от нашего несравненного Анри, так и запишем в моем генетическом коде. Как ты думаешь, может быть, стоит предупредить Лизу о возможных последствиях, не то она вляпается в какую-нибудь историю, перепугается и наживет себе кучу комплексов.

КАМИЛЛА. Оставь Лизу в покое, она абсолютно нормальная девочка, которая знает, чего хочет и не мечется от мужчины к мужчине, забывая обо всем на свете.

ЮЛИЯ. Ее достоинство и преимущество над нами с тобой только в том, что она пока имеет возможность поднимать ноги выше и раздвигать их шире.

КАМИЛЛА. До какой же степени ты цинична!

ЮЛИЯ. До такой, до такой... Прости, но у нее, как и у большинства женщин, не исключая присутствующих, ангельское личико, а тело проститутки, которое жаждет все новых и новых ощущений.

КАМИЛЛА. Может быть, я и не совсем хорошая мать, но она же твоя дочь. Как тебе не стыдно!

ЮЛИЯ. Не стыдно, совсем не стыдно. Еще раз прости, если оскорбляю твой слух, но все женщины, к счастью или к несчастью, что по сути абсолютно не важно, проститутки по рождению, а отнюдь не по профессии. Просто профессионалки не так лицемерны, как прочие особи женского пола.

КАМИЛЛА. Какая-то очень мужская мысль. Порой мне кажется, что у тебя только женское тело, а в душе сидит гадкий закомплексованный мужчина.

ЮЛИЯ. Прости, мама, но, сколько себя помню, ты всегда хотела мальчика, а я лишь покорно следовала твоим тайным желаниям: все эти бесконечные футболки, джинсики, кроссовки, короче, весь этот «унисекс», мне оставалось только одно — научиться писать стоя.

КАМИЛЛА. Ты рассуждаешь, как озлобленная тринадцатилетняя девочка, у которой отняли любимую игрушку. Запомни: правда отравляет человека, а женщину уничтожает.

ЮЛИЯ. Правда всегда неучтива, но к твоему сведению в тринадцать лет, когда ты, сама того не ведая, а может, и наоборот, сделала меня женщиной, которую успешно пользовал...

КАМИЛЛА. Что же ты замолчала? Договаривай, не щади свою бедную мать... Но раз уж тебе так неймется услышать правду, когда тебе было тринадцать...

ЮЛИЯ. Мне было восемь?

КАМИЛЛА. Тебе было шестнадцать, так что прекрати разыгрывать из себя оскорбленную невинность. Тебя никто не вынуждал, ты сама убежала из дома.

ЮЛИЯ. Какое низкое, какое подлое коварство!

КАМИЛЛА. Никакого коварства, обыкновенный житейский расчет. Если помнишь, тогда меня покинул Анри, и мне надо было устраивать свою, а заодно и твою, жизнь, не могла же сказать, что родила тебя в шестнадцать. К тому же я, как романтическая дурочка, еще грезила кинематографом. А ты...

ЮЛИЯ. Послушай, если мы сейчас начнем полоскать друг друга в несбывшихся мечтах, обратившихся в комплексы, то вряд ли станем добрее и уж тем более ближе.

КАМИЛЛА. Кто любит, тот и страдает.

ЮЛИЯ. Боже мой, когда ты перестанешь говорить банальности, это невыносимо! Что за неистребимая страсть такая — страдать самой и заставлять страдать других. Пойми же ты наконец, что любая трагедия в конечном итоге превращается в фарс или, как говорил твой Чехов, в сюжет для небольшого рассказа. Дочь приезжает к матери с единственным намерением поздравить ее с днем рождения, а та вместо того чтобы принять этот визит как знак примирения, устраивает той расследование, в результате которого дочь вдруг узнает ей совсем не тридцать семь лет, а сорок... и что ее мать, если та таковой является, скрывала...

КАМИЛЛА. Ты ничего не понимаешь! Сорок — самая счастливая пора, красота расцветает, душа примиряется с телом, и наступает полная гармония.

ЮЛИЯ. Спасибо, утешила.

КАМИЛЛА. Ты посмотри в зеркало. Прелесть!

ЮЛИЯ. А что происходит с этой гармонией в шестьдесят? Если мне сорок, то тебе шестьдесят?

КАМИЛЛА. В детстве тебе часто снились кошмары, ты металась по кроватке, кричала, кусала подушку, плакала, а утром просыпалась со счастливой улыбкой на губах. Но твои чудовища все-таки победили.

ЮЛИЯ. А ты считаешь нормальным, когда твоя мать трахается... Извини, занимается любовью с мужчиной на биде или в вокзальном туалете?

КАМИЛЛА. Сколько раз можно повторять: подглядывать — это отвратительно и неприлично! К тому же это были не мои фантазии. И потом, не вижу ничего предосудительного в том, что мужчину и женщину охватывает непреодолимое желание.

ЮЛИЯ. Вот вся ты в этом, что можно тебе — абсолютно недопустимо для других!

КАМИЛЛА. А ты разве другая? Молчишь?! Видишь, даже доказательств не требуется!

ЮЛИЯ. А инцест?

КАМИЛЛА. Если ты об Анри, то, поверь, это были всего лишь безобидные шалости, не более того.

ЮЛИЯ. Прости, но у меня и тогда складывалось подлое ощущение, что ты вовсе не моя мать, а какая-то троюродная тетка, которая в силу каких-то неведомых обстоятельств и причин взяла меня на воспитание, а когда у меня появились сиськи, стала страшно ревновать меня ко всем особям с волосатой грудью...

КАМИЛЛА (прерывая). Не утрируй, это пошло и гадко! А впрочем, может быть, ты и права, в обыденной жизни все гораздо примитивнее, чем женщина может себе вообразить.

ЮЛИЯ. И ты так спокойно говоришь об этом? Да, тебе всегда было наплевать на меня!

КАМИЛЛА. А ты сомневалась? Наконец-то дошло. (Порывисто подойдя к дочери, обнимает ее). Прости, девочка моя. Совсем не соображаю, что говорю...

ЮЛИЯ (сквозь слезы). Вот именно — не соображаешь, ничего соображаешь.

КАМИЛЛА. Прости еще раз, я не хотела, но когда каждые полгода сдаешь анализы, с юмором происходит что-то неуловимое, и он превращается яд.

ЮЛИЯ. Шутишь? Я об анализах. Или это твоя очередная фантазия?

КАМИЛЛА. В жизни и так чересчур много нормального, чтобы отказывать себе в маленьких глупостях.

ЮЛИЯ. Мы вообще, о чем сейчас говорим? Бред какой-то!

КАМИЛЛА. Никакого бреда. Что за мания превращать любую мелочь в скандал?!

ЮЛИЯ. Обожаю скандалы, они бодрят душу. Итак, мы говорили об Анри! И не увиливай, пожалуйста!

КАМИЛЛА. А что, собственно, ты хочешь услышать? Осудить его я не могу и не хочу... С одной стороны, я чересчур горда, ведь это он меня покинул.

ЮЛИЯ. Хочешь сказать: «бросил»?!

КАМИЛЛА. Не передергивай, Анри покинул меня, как благородный человек, без объяснений и пошлого выяснения отношений с криками, воплями и битьем посуды...

ЮЛИЯ. А с другой стороны?

КАМИЛЛА. А с другой... Я никогда не перестала уважать его, как исключительно творческую личность, художника с большой буквы. Он — гений, вернее, почти гений.

ЮЛИЯ. Вот именно, что почти.

КАМИЛЛА. Дорогая, только с годами понимаешь, что хорошее гораздо лучше идеального.

ЮЛИЯ. Ясно: Мне все равно, кто запускает в меня своего одноглазого змея, но поцелуй — это слишком интимно.

КАМИЛЛА. Грубо, пошло, но, в общем, верно. Между прочим, на Востоке поцелуй называют свадьбой душ. И нам ли с тобой не знать, что любой творец, будь то актриса, как ты, или я, как художник, а уж тем более писатель похож на юную девушку: ему, как и ей, бесконечно необходимы, как воздух, разные чувства и ощущения, чтобы в полной мере ощутить биение жизни и отыскать в ней свое место. Поэтому он и способен на всякие глупости. Ну, потискал Анри тебя, подумаешь, ерунда какая.

ЮЛИЯ. Ты уверена, что только тискал?

КАМИЛЛА. Остальное ниже его понимания, Анри всегда был романтической натурой, витающей в облаках, и любое прикосновение к земному вызывает у него приступ ужаса и тошноты.

ЮЛИЯ. Удивительная непорочность! И как тебе удалось сохраниться?! Диета, фитнесс, шоппинг? Что? Поделись секретом, не жадничай.

КАМИЛЛА. О боли можно рассказать гораздо больше, чем о счастье...

ЮЛИЯ. Стоп-стоп! Что-то странное происходит... Или я схожу с ума... (Подходит к пианино, подхватывает с пюпитра папку и, перелистывая, направляется в свою комнату).

КАМИЛЛА. У любого, как сейчас говорят, поехала бы «крыша» от бесконечного яда, который ты источаешь по поводу и без повода... Куда ты отправилась?

ЮЛИЯ. Мне надо кое с кем переговорить.

КАМИЛЛА. Какой ужас, ты привела своего режиссера?! Я совершенно не готова...

ЮЛИЯ. Не суетись, мне надо срочно переговорить со своим чемоданом, возникли некоторые, скажем так, сомнения, а ты... Сходи проведать свой мавзолей или позвони кому-нибудь, поделись впечатлениями.

КАМИЛЛА. О чем?

ЮЛИЯ. О похоронах, естественно.

КАМИЛЛА. Вечно с тобой как на минном поле, не знаешь, где подорвешься.

ЮЛИЯ. Старая песня. Еще добавь, что память в таких случаях непростительна, потому что она оскорбляет твою тонкую поэтическую натуру.

Юлия скрывается в своей комнате.

КАМИЛЛА. Песня, может быть, и старая… (Подходит к зеркалу). Да ты тоже не меняешься, всегда убегаешь, когда разговор заходит о серьезных вещах. А ведь она права, действительно странно: Адольфо, Генрих, Герман, и как это мне раньше в голову не приходило...

Пока Камилла изучает свои морщины, появляется Юлия, сменившая свободную блузку на алую китайскую курточку с вышитым черным драконом на спине.

Подойдя к дивану, она прячет небольшой сверток под подушечку.

ЮЛИЯ. ...что история нашей однополой семьи давно уже кем-то придумана и наша с тобой задача лишь темпераментно, но с вдохновением и шармом, присущим красивым женщинам, исполнить заранее уготованные нам роли?

КАМИЛЛА. Как ты меня напугала...

ЮЛИЯ. Что-то вы, маркиза, стали чересчур пугливой.

КАМИЛЛА. Станешь тут шарахаться, ждешь одного, а происходит...

ЮЛИЯ (перед зеркалом). Нравится? Дэнни Джен. Эксклюзив, между прочим.

КАМИЛЛА. Восток сейчас в моде. Однако, что ты все-таки собираешься делать? Рожать? Мое мнение ты знаешь: я «против». Что ты молчишь? Яд иссяк? Или ты боишься, что...

ЮЛИЯ. Ничего я не боюсь, у меня и так плохая репутация. Послушай, меня тут посетила одна, можно сказать сумасшедшая, на грани бреда, но замечательная мысль.

КАМИЛЛА. Боже, я всегда страшно боялась, когда тебя посещали какие-нибудь идеи, особенно, как ты любишь с детства повторять, на грани бреда. Это уж точно наследственное.

ЮЛИЯ. Я вот что подумала, Камилла: если Анри не мой отец, а я, допустим, не Юлия, то и ты не моя мать, да и зовут тебя вовсе не Камилла, а как-нибудь Кристина или Реджина, которая в приступе детского отчаяния сочинила красивую легенду о погибших в авиакатастрофе родителях.

КАМИЛЛА. Прекрати издеваться над своей бедной матерью!

ЮЛИЯ. И не собиралась.

КАМИЛЛА. Что ты не собиралась?

ЮЛИЯ. Издеваться, мне почему-то пока расхотелось тебя жалить. Тем более это бесполезно, ты же бронебойная и отнюдь не бедная.

КАМИЛЛА. И ты все-таки не ответила: ты будешь рожать? Нет? Сделаешь аборт? Кстати, раз уже речь зашла о наследственности, то я давно хотела показать тебе мою мать, да боялась, что ты неправильно поймешь ситуацию и испортишь себе карьеру. Чужая слава — страшное бремя. Только и слышишь: там природа отдыхает, здесь природа ошиблась... Помоги. (Переворачивает фотографию Юлии). Вот, это моя мать и твоя бабушка!

ЮЛИЯ. Не смеши меня. Нет, ты серьезно? А кто отец? Неужели этот?

КАМИЛЛА. Нет, не он, это я совершенно точно знаю.

ЮЛИЯ. Тогда Иван Грюн?

КАМИЛЛА. Этот придурок с седалищной мышцей вместо мозгов? Нет, он — отчим. Мама его быстро прогнала.

ЮЛИЯ. Тоже любил трогательные, от слова «трогать», забавы?

КАМИЛЛА. Нет, мама застала его в бассейне с оператором и прогнала.

ЮЛИЯ. Да, не зря меня с ней сравнивали.

КАМИЛЛА. Тебе льстили.

ЮЛИЯ. По-моему, ты в детстве тоже спала клубком.

КАМИЛЛА. Прости за любопытство: ты закрываешь глаза, когда занимаешься сексом с этим... режиссером? Я бы умерла от ужаса, он ведь руками трогал... Бр-р!

ЮЛИЯ. Да-а, очевидно патологическая любовь к сумочкам из змеиной кожи у меня тоже наследственное, но уже от тебя. Давно была у психоаналитика? У тебя явно нездоровый интерес к подробностям чужой интимной жизни.

КАМИЛЛА. Ты забыла про мое любимое леопардовое манто.

ЮЛИЯ. Леопард — это твое следующее воплощение, твое потаенное желание. Представляешь: саванна, жара, воздух струится, высокая сухая трава, мирно пасется стадо импал или газелей Томпсона... Ты тихо, на мягких лапах, подкрадываешься с подветренной стороны к ничего не подозревающей антилопе... Стремительный бросок, и ты вгрызаешься мертвой хваткой в ее изящную шейку, потом затаскиваешь безжизненную жертву на раскидистый баобаб и оттягиваешься дымящимся кровью мясом. Ладно, вернемся к «трогательным» шалостям нашего незабвенного Анри.

КАМИЛЛА. Прекрати, как тебе не стыдно! Он, слава Богу, здравствует, на прошлой неделе закончил новый роман о скромной, но привлекательной учительнице гимназии, соблазненной своим учеником. Там столько поэзии и подлинного, а не пошлого эротизма, что слов не хватает.

ЮЛИЯ. Лавры Набокова покоя не дают?! Ученика случайно не Лолитом зовут?

КАМИЛЛА. Захватывающий роман, я не могла оторваться, очнулась только на предпоследней странице. А название! Это что-то волшебное: «Черная газель»! Представляешь?!

ЮЛИЯ. Нет, не представляю, потому что во вновь открывшихся обстоятельствах, я скорее поверю, что учительница совратила ученика, нежели наоборот, с нашего Анри станется, с его комплексами... Все, Камилла, хватит. Опять ты меня кругами водишь. Что дурацкая манера!

КАМИЛЛА. И за что ты меня так не любишь?

ЮЛИЯ. «Люблю» не то слово! Но, честно говоря, было бы гораздо лучше, если ты была бы моей тетей.

КАМИЛЛА. И как вообще в твоей голове рождаются подобные гадости! Вместо того чтобы преподнести в день рождения забытой тобой матери чахлый букет цветов, о подарке я и не мечтаю... (Наливает виски и выпивает). Вместо того чтобы беспрерывно трепать нервы несчастной, удрученной горем женщине, которая вложила столько сил в твое воспитание, которая терпела все твои бесконечные выкрутасы, всех твоих отвязанных, развратных мужей... Сколько их было: шесть?

ЮЛИЯ. Семь, мама, семь. Женщины, не мне тебе рассказывать, обычно выходят замуж лишь для того, чтобы потом творить с мужчинами то, что им заблагорассудится. К тому же, если бы я примитивно завела любовника, то мне казалось бы, что изменяю мужу.

КАМИЛЛА. Это отвратительно. Неужели тебе не нужна любовь?!

ЮЛИЯ. Нет, я предпочитаю приключения. Однако ты меня опередила, я как раз собиралась преподнести тебе небольшой и весьма скромный подарок, но ты заложила очередной вираж.

КАМИЛЛА. Твоя беременность — не подарок, а очередная глупость.

ЮЛИЯ. Это тебе. (Достав из-под подушки сверток, дарит матери кожаную сумочку нежно-розового цвета на длинном ремешке). С днем рождения, мама! (Целует Камиллу).

КАМИЛЛА. Ах, какая прелесть! Да, но у меня для нее нет ничего подходящего.

ЮЛИЯ. Как нет? А жемчужная туника, которую привез Герман из Греции?

КАМИЛЛА. Ну что ты! К тому же я подарила ее Лизе. Да, приятный молодой человек, я начинаю его любить.

ЮЛИЯ. Кого?

КАМИЛЛА. Твоего патологоанатома. Если бы не он, ты и не вспомнила бы обо мне. Надеюсь, это не человеческая кожа. Как его зовут?

ЮЛИЯ. Генри. «Ах, оставь» ты свои ужимки, Камилла. В совпадения верят только дураки и шлюхи. Так вот, когда по последней биографической версии мне исполнилось шестнадцать, а не тринадцать, и когда ты вовсю отрывалась с великим Баркиным, кажется, на «Киндерсюрпризе»...

КАМИЛЛА. Мы никогда не были любовниками! Слышишь, никогда!

ЮЛИЯ. Да мне абсолютно все равно, были вы любовниками или не были, это твои проблемы с кем спать. Лично я терпеть не могу пахучих мужчинок, как впрочем, и женщин. Кстати, сколько у вас было номинаций?

КАМИЛЛА. Восемь, в том числе моя. Но меня опередила эта перезревшая «барби» Алиса Стебовски с «Макбетом» Андерса Болена, вовремя подсуетилась, сначала легла под генерального продюсера компании, а потом отстрочила под столом у этого пожизненного импотента — президента гильдии.

ЮЛИЯ. Не перебивай!

КАМИЛЛА. А ты не спрашивай о том, что я не хочу вспоминать.

ЮЛИЯ. Послушай, мне и без твоих «романтических откровений», все время кажется, что я все это уже слышала и даже видела...

КАМИЛЛА (отходя к горке с призами и безделушками). Скорее бы Лиза пришла, не то она меня совсем доконает!

ЮЛИЯ. Что ты там бормочешь?

КАМИЛЛА. Я говорю: прикоснуться к вещи знаменитости, значит повторить жест гения. Это успокаивает лучше, чем любой транквилизатор.

ЮЛИЯ. А я подумала, что ты дьявола на помощь призываешь.

КАМИЛЛА. Откуда в тебе столько ненависти, даже ярости?

ЮЛИЯ. Откуда? Ты хочешь знать? Хорошо. Целую неделю, сразу после того, как ты умотала со своим Баркиным, Анри почти не показывался из своей башни, только по ночам я сквозь сон слышала его шаги да протяжные вздохи, он даже ел по ночам, опустошал холодильник как тираннозавр…

КАМИЛЛА. Он тогда писал триллер о тайной страсти фотографа к своей школьной подружке, известному кинокритику, оказавшейся воплощением дочерью египетского фараона четвертой династии... Назывался «Тяжелое падение», кажется…

ЮЛИЯ. Символическое название. Ну да бог с ними, с символами. И вдруг однажды, под утро, после того, как ты выдала ему по телефону очередную порцию воплей, он заявляется ко мне, молча завертывает в простыню, берет на руки и тащит к себе на чердак...

КАМИЛЛА. В «башню». У Теннесси Уильямса в одной из пьес мальчик и девочка занимались любовью на чердаке и называли это игрой в «дом». Молчу-молчу...

ЮЛИЯ. Ты кого-нибудь ждешь?

КАМИЛЛА. Нет. Добивай, раз уж начала.

ЮЛИЯ. Он посадил меня на подоконник. От пронзительного холода сердце мое сжалось и остановилось. А он все так же молча, но с яростным восторгом в глазах, знаешь, бывает такой огонь в глазах, когда мужчину уже не остановишь... Он снял с меня ночную рубашку и принялся целовать пальчик за пальчиком сначала на левой ноге, а потом, обласкав языком лодыжки, принялся за другую ногу...

КАМИЛЛА. Боже мой, как Тарантино с Умой Турман! Как это сексуально! Просто на грани безумия!

ЮЛИЯ. Мама! Закончив с пальчиками, он медленно, словно издеваясь, перешел на колени, потом все выше и выше, чередуя поцелуи, и, наконец, его обжигающий язык... (Заметив, что Камилла начинает ласкать себя). Мама, что ты делаешь, совсем ничего не соображаешь! Сойти с ума с тобой можно!

КАМИЛЛА. А что делала ты? Молчала? Надо же было позвать кого-нибудь на помощь.

ЮЛИЯ. О чем ты, какая помощь?! Через минуту я уже ничего не соображала! И потом, мне это нравилось. Единственное, что я пролепетала, когда он бродил по ложбинке пупка: «Папа, не надо, я больше не могу!»

КАМИЛЛА. А он? Что он сказал?

ЮЛИЯ. Да ничего он не сказал! Он продолжал уничтожать мой разум и истязать нежностью мою трепещущую, распадающуюся на кусочки плоть, только когда от резкой боли я вскрикнула, прохрипел в экстазе: «Забудь, детка, я никогда не был твоим папой!»

КАМИЛЛА. Нет, каков негодяй! Ведь со мной он никогда ничего подобного не делал, а когда я умоляла хоть что-нибудь попробовать, вставал в позу оскорбленного в лучших чувствах пуританина и говорил: «Извини, Камилла, я старомоден».

ЮЛИЯ. Прости, Камилла, но в отличие от меня ты не была девственницей.

КАМИЛЛА. Какое это имеет значение, когда речь идет о нормальной сексуальной жизни мужчины и женщины, которые клялись у алтаря в вечной любви и уважении друг к другу.

ЮЛИЯ. Не выдумывай! Вы этот брак даже в мэрии не регистрировали. Нет, Камилла, ты — поразительный человек. Нет, не человек — чудовище в прекрасном женском теле. Ты только вдумайся: родная дочь рассказывает матери о том, что ее изнасиловал отец, а она исходит ненавистью, что он, мерзавец и гад, не занимался с ней оральным сексом!

КАМИЛЛА. Во-первых, никто тебя не насиловал, все произошло, судя по твоему рассказу, по обоюдному согласию, так что не строй из себя оскорбленную невинность, во-вторых, Анри сказал же тебе, что он не твой отец...

ЮЛИЯ. Сказал, но в какой момент? Когда уже все произошло, а ужас остался.

КАМИЛЛА. Никакого ужаса, минута, другая, роли не играют, главное, все-таки, согласись, в том, что ты испытала сполна то блаженство, то наслаждение, ту боль, в конце концов. Да, через это проходит каждая женщина, но не всем так везет с первым мужчиной, как тебе, дорогая моя.

ЮЛИЯ. Хочешь сказать, что ты нарочно умотала на съемки, чтобы оставить меня наедине... Боже мой, ты все знала?!

КАМИЛЛА. Ничего я не знала, но, скажем так, подозревала. Честно говоря, мне с самого начала не очень нравилась эта идея...

ЮЛИЯ. Инцест ты называешь идей?! Ты обо мне подумала? Впрочем, я забыла: тебе же больно, когда ты думаешь.

КАМИЛЛА. Но Анри убедил меня...

ЮЛИЯ. Вы обсуждали это?! У меня просто нет слов...

КАМИЛЛА. Когда женщина понимает, что мужчина ребенок, то она знает о мужчинах все, поэтому я уступила ему. И потом, прости за откровенность: ты, не выходя из дома, получила все то, о чем может только мечтать юная невинная девушка, но вместо слов благодарности я слышу только упреки и бесконечные истерические вопли. Что ты от меня хочешь?

ЮЛИЯ. Пятьсот баксов за генетическую экспертизу.

КАМИЛЛА. Пятьсот так пятьсот. Чеком или наличными?

ЮЛИЯ. Наличными, Камилла, наличными и, желательно, с процентами за те, как ты говоришь, две минуты ужаса и неделю ожидания анализа.

КАМИЛЛА. Завтра ты получишь свои деньги. Все?

ЮЛИЯ. Нет.

КАМИЛЛА. Какая ты кровожадная!

ЮЛИЯ. И гадкая, и бесчувственная, и жестокая и ect. Я хочу знать мое настоящее имя, а заодно и твое. Вот только не надо заламывать руки и разыгрывать трагедию, на актрису ты не тянешь, но в настоящий момент, вполне могла бы стать героиней рекламного ролика памперсов для женщин неопределенного возраста с неадекватным воображением и беспечно проведенной молодостью.

КАМИЛЛА. Моя бедная, моя несчастная Камилла, что ты могла еще ждать от приемной дочери!

ЮЛИЯ. Не пытайся меня разжалобить, не на ту напала!

КАМИЛЛА. Это уж точно, не на ту, Лаура.

ЮЛИЯ. Ах, Лаура! Очень интересно, интуиция никогда меня не обманывала. Поэтому ты не протестовала против моего сценического псевдонима? А твое? Твое имя? Неужели ты думаешь, что я поверила в фантастическую историю с бабушкой супер- мега- кинозвездой? Не стесняйся, выкладывай.

КАМИЛЛА. Надеюсь, Лиза, ничего не узнает, мне не хотелось портить девочке карьеру.

ЮЛИЯ. Господи, ты и ей успела задурить голову? Ничего не обещаю, но, по крайней мере, постараюсь не касаться этой темы. И последнее.

КАМИЛЛА. Не пугай меня! Лиза — дочь Анри? О, ужас!